Мы очутились на маленькомъ диванчикѣ. Это былъ опять тотъ же, нашъ, изъ первоначальной нашей обстановки. Кажется, онъ только и остался изъ мебели съ ея старой квартиры.
-- Что съ вами? Вамъ не хорошо?-- спросила Мари.
Что со мною?... Она спрашивала это такимъ тономъ, какъ будто дѣло шло объ обморокѣ или спазмахъ!
-- Что со мною, Мари?-- вдругъ заговорилъ я и взялъ ее за обѣ руки.-- Я нашелъ тебя, я стосковался о тебѣ.
Это "ты" вырвалось у меня неудержимо; я уже не могъ продолжать говорить ей "вы". Она не выдергивала свои рука и даже на лицѣ у ней не вышло ничего, ни одинъ нервъ не дрогнулъ.
-- Такъ вы въ меня влюблены?...-- спросила она меня и, откинувшись вся назадъ, захохотала.
-- Полно, Мари, полно!-- шепталъ я, весь охваченный горькимъ чувствомъ жалости къ ней, къ себѣ, страха за то, что я, навѣрное, сейчасъ же услышу отъ нея, и, вмѣстѣ съ тѣмъ, радости новой, неизвѣданной мною,-- радости отъ того, что я ее вижу, что она тутъ, что я держу ея руки въ своихъ.
Слезы потекли у меня неудержимо.
-- Ахъ, Боже мой!-- раздался возгласъ Мари.-- Осторожнѣе! Вы мнѣ закаплете платье!
Я могъ сдержать слезы, но не могъ говорить такъ, какъ я собирался, надѣть на себя личину, начать, вести себя какъ пріятель, завернувшій къ своей бывшей подругѣ "une ancienne", поболтать съ ней и поразспросить, хорошо ли идутъ ея дѣла.