-- Вы пошутили со мною?-- спросила она, когда мы сѣли рядомъ на козетку, наискосокъ маленькой дверки, драпированной японскою матеріей.
Почему-то я остановилъ взглядъ на этой дверкѣ.
Она замѣтила и сейчасъ же сказала:
-- Это въ комнату, гдѣ ванна.
Мнѣ казалось, что она такъ рада возможности поболтать со мною, не стѣсняясь, не надѣвая на себя никакой маски. И я нарочно заставилъ ее говорить о себѣ, о ея покровителѣ, о ея разсчетахъ и планахъ на будущее.
-- Онъ изъ щедрыхъ?-- спросилъ я и наклонился къ ней.
-- Я иду потихоньку,-- выговорила она, откинувшись головой на подушку.-- Нельзя брюскировать, но вы понимаете, мой другъ, что я его не выпущу изъ своихъ рукъ, пока моя будущность не обезпечена.
Такъ говорить могла только настоящая куртизантка... Обо мнѣ, о моемъ будущемъ, о томъ, что во мнѣ происходитъ, куда я ѣду, на что буду жить -- ни одного звука.
Прежнія ея увѣренія въ пріятельскихъ чувствахъ были наглою ложью. Еслибъ я упалъ къ ея ногамъ и сталъ умолять сжалиться надъ моимъ безумнымъ сердцемъ, я бы услыхалъ все тотъ же смѣхъ!... Колѣни мои не сгибались. Лицо Мари, ея плечи, ея прическа, цвѣты,-- все мнѣ говорило:
"Она не должна жить. Тебѣ не вырвать иначе изъ сердца того, что тебя гложетъ... Ты видишь, какое въ ней торжествующее хищничество. Не щади ея, не щади!"