-- Отличный полковникъ! говорилъ П. И. самымъ добродушнымъ тономъ. И выпить не дуракъ. Папиросочку попросишь бывало, непремѣнно дастъ...
Изъ за Якушкина вся либеральная Россія всколыхнулась и жаждала чуть не выдачи Гемпеля живьемъ, а самъ бывшій узникъ дѣлалъ себѣ потѣху изъ этого курьезнаго эпизода, давшаго ему извѣстность на всю жизнь.
Частенько П. И. дѣлался томителенъ... Разумѣется, и повторялся. Но въ лучшія минуты у него былъ живой родникъ русскаго ума и московскаго тонкаго балагурства. Редактору не слѣдовало смотрѣть на него, какъ на настоящаго сотрудника. Я, по молодости, сначала вѣрилъ его обѣщаніямъ; но скоро убѣдился, что статьи П. И -- ча, все равно, что уловъ рыбы: иной разъ и стерлядь попадетъ, а то такъ и безъ пискарей посидишь. Изучивъ его нравъ, я изумлялся: какъ могла, напр., редакція "Современника" добиться отъ него настолько обработанныхъ очерковъ, какъ "Великъ Богъ земли русской?" Зато проэктовъ и замысловъ у него, бывало, не оберешься. Излагалъ онъ ихъ иногда образно, пересыпая словцами и шуточками; чаще очень сбивчиво и такими-же клочками, какъ тѣ клочки бумаги, которые носилъ въ шароварахъ.
Гдѣ и какъ онъ жилъ, я не зналъ. Разъ только зашелъ я къ нему, когда гостилъ онъ у Эдельсона, лѣтомъ; семейство его пріятеля было на дачѣ. Столъ, у котораго работалъ П. И.э представлялъ собою винегретъ изъ всякой бумажной всячины... Тутъ же онъ и закусывалъ, и выпивалъ и держалъ табакъ...
Мысль статей о ярмаркѣ въ Нижнемъ -- "у Макарія", пришла намъ обоимъ почти одновременно. Я ѣхалъ туда по дѣламъ. П. И. началъ просить взять его съ собой, на редакціонный счетъ, и обѣщалъ цѣлый рядъ статей. Мы выѣхали въ одномъ поѣздѣ изъ Москвы. На "харчи", какъ П. И. выражался, онъ бралъ понемногу, чтобы не истратить сразу всего, что получитъ. Въ Нижнемъ мы жили далеко другъ отъ друга: я на Верхнемъ базарѣ, т. е. въ верхней части города въ домѣ родныхъ, на Печеркѣ; а П. И. въ Бунавинѣ, около самой ярмарки. Началъ онъ свои наблюденія съ "Обжорнаго ряда" на пескахъ, по харчевнямъ и сборищамъ, гдѣ ночлежные пріюты, игра и всѣ виды разгула. Раза два, три пріѣзжалъ онъ ко мнѣ, въ городъ, и каждый разъ "за подкрѣпленіемъ", какъ онъ выражался.
Дней черезъ десять случилась съ нимъ исторія. Я ее помѣстилъ въ фельетонѣ, посвященномъ памяти Якушкина. Но многаго и я тамъ не передавалъ.
Баринъ, которому П. И. сдѣлалъ внушеніе у буфета, былъ нѣкій П -- въ (Перфильевъ), служившій долго адьютантомъ у мѣстнаго жандармскаго штабъ-офицера. Онъ и тогда еще состоялъ на службѣ.
Обидѣвшись, онъ нажаловался тогдашнему ярмарочному генералъ-губернатору Огареву и, вѣроятно, представилъ Якушкина въ видѣ опаснаго агитатора, смущающаго народъ.
Якушкина вызвали къ начальнику края, облеченному суровыми полномочіями. Подробности этой сцены П. И. разсказывалъ еще тогда (его не сразу взяли) и мнѣ и разнымъ нижегородцамъ. Помнится мнѣ, что извѣстный мой землякъ и товарищъ, нижегородскій писатель-этнографъ П. С. Гацискій записалъ этотъ разсказъ, во всей характерности Якушкинскаго языка.
Генералъ-губернаторъ, по увѣренію П. И., накинулся на него, сталъ ему говорить "ты", кричать и бранить скверными словами. Было это, кажется, въ пріемной; во всякомъ случаѣ при свидѣтеляхъ.