При ней ее прислуга -- горничная и швея, живущая у ней помесячно -- ловкая молодая полька, из обедневших шляхтянок.
Напрасно доктор беспокоился. "Он" заходит и оставляет слащавые записки. Из театра присылают справляться. Кое-кто зашел из товарищей в первый день.
Сегодня -- не было "ни одной собаки".
Лежит она на широкой металлической кровати и перед ее глазами выступает все тот же вырез окна, с опущенными сторами и шпюром, где вышиты сцены из Пушкинской сказки о "Золотой рыбке".
В первый раз, в самый первый, с тех пор, как она здесь, на сцене -- испытывала она такое одиночество.
Злобное чувство переходило в горечь и обиду. И она сознавала, что все это бессильно.
Небось! Случись с нею это, хотя бы три года назад, за ней бы ухаживали все, начиная с того, кто тогда жил с нею в одной квартире.
Он считался ее "мужем". И ушел, предательски бросив. Сколько он унес с собою ее силы. Никто никогда из тех женщин, кто ненавидит и ругает ее походя -- не знал такой страсти. Но разве мужчине нужно что-нибудь, кроме потехи и вывески тщеславия? Выгорело в ней все за эти годы, когда она с ним "маячила".
Она мысленно употребила это слово, по своей привычке к жаргону и простонародным словечкам.
И все у ней выгорело в душе. С тех пор мужчина -- только подробность ее карьеры. И того, кто вот уже более двух лет состоит при ней -- она не могла полюбить, а только терпела.