И вдруг все у ней внутри, в груди и спине, -- заныло. Возбуждение приема быстро прошло и тело -- разбитое и нервное -- докладывало, злобно и жестоко, что молодость канула и не вернется.
Она разделась, накинула на себя легкий пеньюар и прилегла. На щеках еще горел румянец. Этот шумный прием напомнил ей уже далекое время -- лет десять тому назад. В жизни актрисы десятилетие -- целая вечность.
Но разве так было бы тогда? Никто не устремляется что-то к ней в уборную -- ни режиссер, ни товарищи. Тогда при ней состоял целый штат "амазонок". Так за кулисами звали разных "девуль" из выходных актрис, курсисток, гимназисток, находившихся на взводе постоянного обожания.
Тогда каждая из них способна была целовать шлейф ее платья, кидалась как бешеная за всяким листиком из венка, за цветочком из букета. И всей гурьбой провожали они ее на подъезд, где другие, не имевшие счастья лично ее знать, мерзли под навесом, хлопали и кричали, когда "курьер" подсаживал ее в карету.
Корзина с искусственными цветами -- по последней моде -- пестрела в углу, около ширм. Ее вид не радует ее.
Кто мог приготовить эту корзину?
Может быть -- он?
Вряд ли он надеялся на такой прием. Вернее то, что послал за подарком, когда со второго акта уже определился ее успех.
И только что она это подумала -- в дверях, за ширмами, раздался вопрос:
-- Можно?