-- Видите... какой триумф! -- продолжал он, садясь на стул, в аршин расстояния от кушетки.
Она ничего не ответила на это.
Самый этот "триумф" кажется ей, в эту минуту, чем-то похожим на те торжества, после которых юбиляр заболевает внезапно и сходит в могилу.
-- Вся зала оценила ваше высокое мастерство.
Он сказал это таким тоном, что она готова была бы вскочить и дать ему пощечину. Слова выговаривал он точно по заказу, с противными интонациями. Прежде она их не замечала. Для отвода глаз эта манера -- самая выгодная. Ни одного простого звука! Все -- фальшь и мерзкая игра в предательство.
Отчего он прямо не скажет ей: "Как женщина, вы для меня больше не существуете. Я еще свежий, опасный мужчина, а вы -- старушка, цепляющаяся за свое молодое амплуа, не желая почувствовать, что ее песенка спета".
В эту минуту раздался звонок к водевилю. И его дребезжанье опять заставило ее подумать, что третий звонок ее поезда сейчас раздастся.
-- Некоторые детали были особенно оценены... около меня.
Все также выговаривал он слова, качаясь на стуле, а лицо оставалось без выражения, глаза без блеска. Он только старался до конца доиграть свою роль "lБcheur'a".
Это жаргонное французское слово пришло ей на намять, вместе с лицом и фигурой другого, изумительно сохранившегося холостяка иностранца-банкира, вот уже более десяти лет живущего здесь.