Усни... умри!"
Разсмотрѣнное въ предыдущемъ отдѣлѣ, слишкомъ узкое, какъ мы старались показать, опредѣленіе Некрасова, какъ пѣвца "народнаго горя, и здѣсь, когда мы разсматриваемъ общее поэтическое міросозерцаніе поэта, тоже опровергается несовмѣстимостью приписываемой ему узкой задачи съ такимъ широкимъ горизонтомъ. Между тѣмъ, критики Некрасова шли такъ далеко, что, признавая его исключительно поэтомъ-публицистомъ, все значеніе Некрасова сводили къ порицанію имъ крѣпостного права я къ прославленію эпохи освобожденія.
Выше, однако, было уже показано, при выясненіи титула "вѣщаго", что пессимистъ-поэтъ далеко не розово смотрѣлъ на сумрачный день, весьма быстро смѣнившій радостную зарю шестидесятыхъ годовъ.
Какъ это часто бываетъ, общій тонъ "музы мести и печали", опредѣлившійся еще въ самомъ началѣ поэтической дѣятельности Некрасова, вводилъ въ заблужденіе тѣхъ, кто недостаточно вглядывался въ разнообразную и сложную мотивировку этого тона въ отдѣльныхъ произведеніяхъ; такъ и народилось мнѣніе, что Некрасовъ, будто бы, все время вышиваетъ узоры печальнаго вида все по той же канвѣ крѣпостного права. Охочіе люди, добираясь до души поэта, успѣли даже въ литературѣ довольно прочно установить мнѣніе, несомнѣнно ошибочное, будто бы Некрасову было очень на руку, а потому и желательно бичевать во всю силу то, что уже отжило.
Достаточно вспомнить,-- уже не говоря объ указанной мною подробной разработкѣ Некрасовымъ крестьянской психологія, какъ вообще, такъ и въ частности въ "Тишинѣ",-- хотя бы его "Пѣсню о Свободномъ словѣ", его "Судъ" и др., посвященныя сердитой критикѣ настоящаго, чтобы остеречься отъ такой ошибки, отъ обвиненія музы мести и печали -- смѣшно сказать -- въ оппортунизмѣ. Даже въ періодъ занимавшейся зари, въ 1858 году, Некрасовъ не былъ наклоненъ въ славословію мужика, тогда какъ оптимистическое настроеніе въ этомъ направленіи представлялось одинаково желательнымъ и обществу, и правительству. Некрасовъ понималъ и открыто исповѣдывалъ еще до 1861 года, что одного факта освобожденія еще недостаточно. Мужички-пилигримы, отходящіе отъ "параднаго подъѣзда", отнюдь не вызываютъ въ нашемъ представленіи мысли о будущихъ дѣятеляхъ, бодрыхъ, сильныхъ и просвѣщенныхъ. Лозунгъ ихъ -- все тотъ же: "суди его Богъ", какъ и въ "Тишинѣ":-- "Богу уступай, не споря". Это не то широкое восклицаніе "сильной души", которое слышится во "всепрощающемъ голосѣ любви" въ "Больницѣ" и въ послѣднемъ заключительномъ аккордѣ "Зеленаго шума" -- "Богъ тебѣ судья"! Мужички, палимые солнцемъ, уходятъ подъ давленіемъ той силы, которая гнететъ не личной властью, страшной обыкновенно именно своей близостью, а бредутъ во-свояси, раздавленные тѣмъ средостѣніемъ, лозунгъ котораго: "нашъ не любить оборванной черни". Здѣсь звучитъ мотивъ не крѣпостныхъ отношеній барина къ крестьянину, а выростаетъ одинъ изъ "про клятыхъ вопросовъ" экономическаго неравенства,-- вопросъ о сытыхъ и голодныхъ. Что это такъ,-- ясно изъ плутократическихъ фигуръ того швейцара и того невидимаго "кто-то", за которыми ни помѣщикъ, ни крестьянинъ, другъ друга не увидѣли. Плохими корнями, въ смыслѣ Крыловской басни, были уже тогда эти ходоки съ непокрытой головою, хотя въ хорошей почвѣ они могли бы еще питать въ то время и листья, и стволъ. Но въ томъ-то и дѣло, что уже къ этому времени успѣлъ окрѣпнуть тотъ бурьянъ, сквозь который и солнце безсильно вліять на ниву, который, поглощая всѣ живительные лучи, только тянетъ изъ почвы послѣдніе соки.
Такимъ образомъ, уже на порогѣ реформъ Некрасовъ имѣлъ полное основаніе усомниться въ свѣтломъ будущемъ, которое, какъ онъ королю понималъ, не можетъ упасть на общество съ неба. Тому, кто такъ зналъ русскую жизнь, какъ онъ, присмотрѣвшись въ ея провинціальной изнанкѣ, въ качествѣ сына исправника, и вынеся на своихъ плечахъ всѣ бѣдствія голоднаго существованія въ столицѣ, не могло представляться возможнымъ и даже вѣроятнымъ, чтобы вся эта "испорченная жизнь" могла какъ бы волшебствомъ измѣниться. Это основное чувство, эта пессимистическая закваска еще смолоду, диктуетъ ему въ 1866 году знаменитыя строфы:
"Замолкни, муза мести и печали!
Я сонъ чужой тревожить не хочу".
Какъ это выраженіе напоминаетъ "Непробудный сонъ" Россіи, изображенный Тургеневымъ въ его знаменитомъ стихотвореніи:
"И штофъ съ очищенной всей пятерней сжимая,