Перестаю и спать, и ѣсть".
Доказательствомъ, что это волненіе и страданіе относились къ рожденію идеи, а не къ обработкѣ формы, можетъ служить слѣдующее. Въ своемъ стихотвореніе, посвященномъ памяти Шиллера, Некрасовъ по поводу возгласа толпы: "пѣвцы не нужны вѣку!" -- обращается въ "вдохновенному художнику" съ мольбой о томъ, чтобы онъ возвратился, подчеркивая, что міръ уклонялся съ настоящаго пути --
"На путь вражды! Въ его дѣла и чувства
Гармонію внести лишь можешь ты,
Въ твоей груди, гонимый жрецъ искусства,
Тронъ истины, любви и красоты!.."
Послѣдовательность, въ которой переименованы эти три царящія надъ міромъ идеи, даютъ ясную схему общаго Некрасову и Шиллеру направленія въ ихъ творчествѣ, а указаніе источника гармоніи не во внѣ, а въ груди поэта, и есть то перемѣщеніе центра тяжести поэтической дѣятельности, которое отличаетъ нынѣшняго истиннаго поэта отъ творцовъ прежняго времени, возсѣдавшихъ на пиѳійскомъ треножникѣ. Чтобы еще чѣмъ-нибудь подтвердить, что именно въ такомъ направленія шла Некрасовская чеканка стиха, что, вырубая свою статую, онъ искалъ не красоты, а точнаго облика идеи, родившейся въ немъ самомъ, достаточно указать на слѣдующій примѣръ: въ поэмѣ "Бому на Руси жить хорошо", послѣдняя пѣсня "Русь" заключаетъ въ себѣ куплетъ на первый взглядъ чрезвычайно несложный по фактурѣ; въ третьей окончательной редакціи этой "Пѣсни Гриши" онъ сложился такъ:
"Встали -- небужены,
Вышли -- непрошены,
Жита по зернышку