Рѣшимости бороться не дано".
Еще въ 1850 году, въ пору сравнительной безвѣстности, онъ уже говоритъ о терновомъ вѣнцѣ, который приняла, не дрогнувъ, его обезславленная муза, и затѣмъ, вспоминая совѣтъ "печатнаго судьи" своихъ стиховъ "быть осторожнымъ въ употребленіи" мѣстоименія "я", Некрасовъ пишетъ:
"Противъ твоей я публики грѣшу;
Но только я не для нея пишу...
...Друзья мои,--
Мою тоску, мою бѣду
Пою для васъ..."
Несомнѣнно, однако, что если, съ одной стороны, Некрасовъ никогда не унижался до оправданія предъ людьми, которыхъ уважать не могъ, и не приносилъ имъ повинной, то, съ другой, мягкая, женственная натура его, которая такъ удивительно соединяла "месть" съ "печалью", не могла не страдать отъ окружавшаго его тупого непониманія. Его сбивало также отсутствіе привѣта со стороны представителей чистаго искусства, такъ шъ онъ проповѣдовалъ ту же любовь, что они,-- правда, проповѣдовалъ ее иначе -- "враждебнымъ словомъ отрицанья",-- но вѣдь эта же любовь къ людямъ вообще вызывала его отрицанія и заставляла его въ то же время страдать при видѣ безчувственности людей:
"Стихи моя! Свидѣтели живые
За міръ пролитыхъ слезъ!