-- Нѣту, я думалъ дома она... Ай не была на жнитвѣ-то?-- удивился мальчикъ, къ которому сестренка тянулась въ окно и щебетала какъ птица.
-- Вона!... то-то и есть, что была. Жать она лютая у насъ. А-й-й-й!... бѣда! Хлѣбомъ не корми... Куда тебѣ молодыя -- загоняетъ! Почесть до вечера видѣли -- уйму нажала, а потомъ ровно тебѣ сгинула... Ждемъ вотъ. Шли, думали дома, анъ нѣтъ. Рази по сосѣдству куда кликнули -- на пути переняли?... Не заболѣлъ ли кто?... Вонъ, батрачка почесть съ ней жала, да и то не запримѣтила, куда дѣлась. Передъ уходомъ звала, слышь-ко весь голосъ, да не дозвалась -- подумала, что домой ушла.
-- Чай, вправду, пошла въ кому. Рано не вернется, если не на деревнѣ. Пошли поспрошать риботницу-то,-- посовѣтовалъ пришедшій и спокойно и весело занялся съ дѣвочкой.
Такъ время шло, а бабушки не было, и на деревнѣ тоже не оказалось. Свечерѣло совсѣмъ, и Груня, помня, что вставать мальчику рано, собрала поужинать, покормила дѣтей, работницу, поѣла сама и вскорѣ въ избу отсутствовавшей хозяйки пожаловалъ новый желанный гость -- мирный, глубокій сонъ.
На утро, Ваня, дѣйствительно, поднялся чѣмъ свѣтъ, зная, что рожка за три версты не услышишь и будить его будетъ некому. Смущаемый мыслью опоздать, онъ проснулся съ первымъ пѣтухомъ, хотя зналъ, что Сидоръ встаетъ только съ солнцемъ и, конечно, будетъ на пастьбѣ позднѣе его. Рачительный мальчикъ, давно вертѣвшійся съ боку на бокъ, вскочилъ съ первымъ лучемъ еолица, закусилъ молока съ хлѣбомъ, припасеннаго Грунею, и тихо, никого не тревожа, выбрался изъ избы.
Тишина на деревнѣ была невозмутимая, если бы не вороны, начавшія свою фуражировку по дворамъ и задамъ, да не пѣтухи, перекликавшіеся точно часовые. Даже собаки, утомившіяся за ночь, спали мертвымъ сномъ. Стояло прохладно-сизое, подернутое флеромъ, утро, и день еще не вступалъ въ свои права. Только коньки немногихъ избъ, да верхъ журавля на колодцѣ горячо тронуло солнце.
Ваня вышелъ за околицу и притворилъ ее. Почва передъ нимъ понижалась, дорога, чуть замѣтно, вела внизъ, и тамъ раскидывалась огромная панорама еще не освѣщенныхъ росистыхъ полей и темныхъ перелѣсковъ, тянувшихся по балкамъ и овражкамъ. Сырь и туманъ еще держались за ихъ курчавыя вѣтви и распростертыя мохнатыя длани. Кругомъ, далеко-далеко, виднѣлись нетронутыя или сжатыя, точно выбритыя, нивы и вереницы сноповъ, поставленныхъ въ крестцы. Вскорѣ шедшій повернулъ влѣво и утонулъ въ морѣ высокой, тихой, колосистой ржи. Не было звука, только по временамъ слышался шорохъ и шепотъ колосьевъ -- послѣдняя молитва обреченныхъ на жертву серпу. Ваня слушалъ, но не понималъ ея -- въ немъ не было мысли о смерти. Онъ шелъ на встрѣчу жизни и солнцу, которое дѣлало тоже -- поднималось, поднималось и, наконецъ, выглянуло надъ лѣсомъ и ярко ударило въ темные задумчивые глаза мальчика, брызнувъ золотомъ по высокимъ хлѣбамъ. Все точно ожило вдругъ: длинныя тѣни сжимались и блѣднѣли, проникаясь свѣтомъ или сбѣгая прочь, мертвенно-блѣдные стволы березъ вспыхнули розою и румянцемъ, сосновые и еловые побагровѣли, самая зелень и задумчивыя иглы хвои зардѣлись, точно обрадовались и улыбнулись, увидя милое дорогое лицо.
Ваня даже остановился на минуту и внимательно-весело оглядѣлся кругомъ. Ему самому захотѣлось улыбнуться: такъ хорошо, тихо и просторно было здѣсь теперь. Да и мѣсто знакомое -- до полосы бабушки Мавры было нѣсколько шаговъ, хотя она лежала въ сторонѣ отъ тропки. "А не взглянуть ли, сколь много нажала?" -- мелькнуло ему, вспомнившему вечерашнія слова Груни, что "жать она лютая".
Машинально онъ свернулъ съ тропочки и зашагалъ цѣликомъ по колючему сжатому полю, вдоль протянувшихся крестцовъ, сложенныхъ и коронованныхъ сноповъ. Въ тишинѣ даже птичій говоръ и щебетъ слышался изъ ближняго перелѣска.
-- Ого!-- невольно вырвалось у Вани, знавшаго полосу бабушки, считавшаго крестцы и видѣвшаго дѣйствительно "уйму" нажатаго хлѣба.