Когда онъ дошелъ до послѣдняго крестца, далѣе котораго стѣной стояла зрѣлая высокая рожь, поникшая тяжелыми колосьями,-- "ужли одна?" недоумѣвалъ торжествующій мальчикъ.
Вдругъ что-то бѣлое мелькнуло впереди, напрягло вниманіе и неожиданностью испугало и остановило шедшаго: У самой стѣны ржи дѣйствительно что-то бѣлѣло, но что именно -- онъ разобралъ не вдругъ. "Ровно одёжа чья?..." догадывался тихо подвигавшійся къ предмету. "Ишь ты, забыли, стало-быть", продолжалъ соображать онъ... "да нѣтъ -- бѣлая -- рубаха ровно", усомнился ребенокъ и въ тотъ же моментъ широко раскрылъ изумленные глаза. Изъ-подъ бѣлѣвшейся рубахи торчали лапти и подвертки, крестъ-на-крестъ перевитыя веревками. "Ноги!" не безъ страха и смущенія догадался Ваня и внезапно остолбенѣлъ, впившись растеряннымъ взглядомъ въ противуположный конецъ бѣлой ткани.
Да, это была она. Это была сама бабушка Мавра, во всемъ величіи, простотѣ и старческой красотѣ крестьянки, уснувшей на работѣ. Старая баба-орлица, съ блаженной улыбкой на раскрытыхъ губахъ, лежала навзничь, широко раскинувъ сильныя сухія руки; въ одной замеръ сверкавшій серпъ, въ другой большой пучокъ срѣзанныхъ колосьевъ -- "зажимъ", какъ называетъ его народъ. Да, это былъ зажимъ, не выпустившій ни единаго волоса,-- послѣдній зажимъ, котораго нельзя было разжать, не сломавъ тѣла, похолодѣвшаго и окоченѣвшаго за ночь. Казалось, жница не могла разстаться съ трудовымъ хлѣбомъ -- горемъ и paдостью родимой земли. На судъ, на страшный Божій судъ несла она его!...
Понималъ ли это ошеломленный Ваня? Понималъ ли онъ эту прекрасную, простую, строго-величественную смерть? О, нѣтъ, разумѣется, нѣтъ! Ее не понять тысячамъ, сотнямъ тысячъ дѣтей всѣхъ возрастовъ. Надо имѣть слишкомъ просторное сердце, чтобы вмѣстить въ немъ ощущеніе этой царственной простоты и мощи.
А между тѣмъ, довольно знать, что жать Мавра была "лютая", чтобы воскресить передъ собою моментъ ея смерти. Довольно знать, что сильная, рьяная баба, съ молоду не знававшая соперницъ на жнитвѣ и любившая его буквально до смерти, когда-то клала туда страсть и силы, которыхъ некуда было дѣвать одинокой; что и въ старухѣ Маврѣ жила та же страстная, неутомимая жница, можетъ быть здѣсь вспоминавшая свою молодость, чтобъ, видѣть передъ, собою ее олицетвореніе жажды и благодати родимаго труда. Вотъ, тяжело дыша и сверкая серпомъ, то страстно захлебываясь и утопая, то всплывая въ волнахъ колосистой ржи, она борется и плыветъ, какъ сильный, отважный пловецъ... Но нѣтъ, нѣтъ -- это не то! Это вѣчный непримиримый трудовой бой, гдѣ въ жницѣ просыпается жажда крови, которую даетъ хлѣбъ, гдѣ она забываетъ себя, какъ обстрѣленный солдатъ, идущій на штурмъ.
Посмотрите, развѣ это не битва? Ея платье сброшено, рубаха смокла, губы запеклись и потрескались отъ зноя дыханья и солнца; ея руки намяты, порѣзаны и болѣзненно вытянуты, опухли и развились въ кистяхъ; въ головѣ кружится, въ воспаленныхъ глазахъ рябитъ и мелькаетъ золото ржи, но она идетъ впередъ и впередъ.
Такъ шла, конечно, и бабушка Мавра, когда нежданная жница -- смерть подкралась и скосила ее со срѣзаннымъ "зажимомъ", такъ быстро, что торжествующая улыбка не успѣла сбѣжать съ устъ побѣдоносной труженицы. Или она радовалась и торжествовала, что умирала на своемъ посту, на полѣ брани, гдѣ билась всю жизнь -- кто знаетъ? Ни потухавшее солнце, ни блѣдныя звѣзды не скажутъ этого...
О, нѣтъ! разумѣется, не о томъ думалъ пораженный мальчикъ. Не до того ему было. Онъ смотрѣлъ горькими, внимательными глазами въ строго-спокойное, счастливое лицо старухи, тщетно ожидая, чтобъ дрогнула и пошевелилась хоть одна фибра его, чтобъ хоть легкое дыханіе поколебало застывшія, окаменѣвшія черты и улыбавшіяся губы. Въ немъ еще тлѣла искра надежды, что, если не спала, то, можетъ, только обмерла баушка.
-- Баушка,-- робко позвалъ ее кормилецъ.-- Баушка!-- повысилъ онъ дрогнувшій голосъ.
Отвѣта не было, и онъ началъ сознавать ужасную истину, Ребенокъ былъ опытенъ. Также напрасно и съ той же потухавшей искрой надежды звалъ и окликалъ онъ мертвыхъ отца и мать.