Опять гнетъ горя давилъ ему грудь... Затѣмъ? За что?!... Опять онъ невольно думалъ о томъ, кто и что отнимаетъ у него все кровное, дорогое, ласковое -- и не находилъ отвѣта. Напрасно, со сжатымъ сердцемъ, горькими молящими глазами, полными слезъ, робко повелъ онъ вокругъ, точно здѣсь, въ родномъ мірѣ ласковой природы, думалъ найти помощь, сочувствіе и разрѣшеніе своихъ недоумѣній. Первый разъ еще веселая, сверкающая, праздничная окрестность показалась ему холодно-безучастной, не отвѣчавшей сердцу и не утѣшавшей его.
Ожесточенный, хмурый и по старому дикій стоялъ онъ теперь среди этого ликованья, чувствуя, какъ сжимается и черствитъ его надорванное сердце. Даже проступившія было слезы высохли на его глазахъ, когда онъ повелъ ими по знакомому, недавно еще милому міру -- по обширному небесному своду, позлащенному солнцемъ, по деревьямъ, бросавшимъ фіолетово-сизыя тѣни, по стѣнѣ несжатыхъ колосьевъ, тихо кивавшихъ ему, точно говорившихъ, что и имъ предстоитъ участь баушки Мавры. Ничто не трогало угрюмаго мальчика. Онъ чувствовалъ только, что у него что-то спиралось въ груди, поднималось вверхъ и безжалостно давило его.
Вдругъ откуда-то вырвался стонъ и поплылъ въ чуткомъ утреннемъ воздухѣ, полный, мощный, гармоничный, сочувственный, точно издавшій его зналъ и понялъ горе Вани. Онъ ударилъ въ сердце ребенка, подхватилъ его и понесъ дальше, разливаясь по простору пологихъ окрестныхъ холмовъ -- волнообразному морю хлѣбныхъ полей. Прошло нѣсколько секундъ безмолвія,-- онъ повторился, нагоняя первый, и за нимъ полилась пѣснь не пѣснь, молитва не молитва, а какая-то торжественная музыкальная дума, грустная и чарующая, полная гармоніи, глубины и мощи, поющая о примиреніи, въ которомъ, какъ въ морѣ, тонула и пропадала людская скорбь.
Кормилецъ залился слезами и припалъ къ бабушкѣ. Панихида дяди Сидора сдѣлала свое дѣло.
V.
Въ теченіе двухъ-трехъ мѣсяцевъ по смерти Мавры, положеніе сиротъ, не исключая и Груни, круто измѣнилось. Вмѣстѣ съ пасмурной осенью и холодной зимой наступила пасмурная и холодная жизнь. Какъ на грѣхъ, у умершей откуда-то явился наслѣдникъ-племянникъ, рѣдко и видавшійся съ покойной. Только теперь, когда ея не стало, онъ позаботился вступить въ свои яко-бы законныя права. На бѣду, старшина и писарь были ему друзья-пріятели, и послѣдній руководилъ его.
Несмотря на то, что міръ горячо вступился за Груню, которая жила при Маврѣ пріемышемъ болѣе пятнадцати лѣтъ, имѣніе покойной, въ концѣ-концовъ, все-таки, подѣлили межъ ею и племянникомъ, въ противность всякому обычному праву, благо дѣвушка не знала ничего. Такимъ образомъ, хозяйство бабушки Мавры и возможность самостоятельнаго существованія Груни съ сиротами разстроились къ счастію, за дѣвушку вскорѣ присватался женихъ, но что касается брата съ сестрой, то непогрѣшимыя высшія силы рѣшили, что имъ не миновать острыхъ когтей тетки Дарьи.
Дѣйствительно, дѣтей было присуждено взять дядѣ Якову, брательнику-коммерсанту богатаго села Бабанова, къ которому когда-то напрасно обращалась бабушка; но, что всего удивительнѣе, теперь они были приняты даже вѣдьмой-теткой безъ всякаго сопротивленія. Дѣло, впрочемъ, объяснялось просто, какъ тщетой послѣдняго, такъ и тѣмъ, что ни въ домѣ, ни въ лавкѣ Якова не уживались посторонніе рабочіе и не шли даже по слухамъ знавшіе, что такое Дарья.
Совсѣмъ иное дѣло были сироты, облагодетельствованныя крутомъ своими, поступавшія въ безконтрольное владѣніе, то-есть въ ничемъ неограниченное рабство. При этомъ, благодѣтели не упустили изъ виду, что Ваня былъ грамотный, да еще письменный, и ему доходилъ двѣнадцатый годъ. Какъ разъ парень къ лавкѣ. Да и Машутка, по шестому году, готовилась въ отличныя даровыя няньки къ послѣднему ребенку, которыхъ терпѣть не могла Дарья, въ особенности маленькихъ, требовавшихъ ухода и терпѣнія. Этимъ объяснялось все, чего, разумѣется, не понимали дѣти, хотя Ваня, помня недобрые отзывы бабушки, не слишкомъ-то довѣрчиво и охотно шелъ навстрѣчу дядѣ съ теткой, и послѣдняя замѣчала это. Добраго тутъ было мало.
Тянулись скучные зимніе мѣсяцы, и первымъ лишеніемъ для мальчика была разлука со школой и Николаемъ Васильевичемъ, которой не предвидѣлось конца. Во-первыхъ, самое разстояніе болѣе нежели удвоилось, а, главное, передъ Ваней была настежь отворенная новая школа -- лавка, неустаннымъ урокамъ которой поневолѣ приходилось учиться. Правда, они были кратки и вразумительны, насущны, близки къ дѣлу и до того ясны своею мерзостью, что возбуждали стыдъ и отвращеніе въ правдивомъ ребенкѣ, продуктѣ иного міра, пока еще не дававшаго уроковъ лжи и обмана. Здѣсь было не то. "Не обманешь -- не продашь!" угрюмо и зло повторялъ Ваня свой первый важнѣйшій урокъ, слышанный отъ дяди и читаемый на каждомъ кнутѣ, бадьѣ, ремнѣ, рукавицѣ и валеномъ сапогѣ, висѣвшихъ на показъ въ растворѣ лавки. Не надо было большой хитрости, чтобъ видѣть какъ быстро и неузнаваемо самая природа теряла свои свойства въ этомъ колотырствующемъ мірѣ: чай пахъ звѣробоемъ, а Богъ его знаетъ, можетъ быть и дѣйствительно могъ свалить звѣря, фруктовая пастила имѣла всѣ достоинства лучшей сыромятной кожи, а кожа отличалась мягкостью и дряблостью пастилы, даже нашъ доморощенный Иванъ оказывался урожденцемъ Китая. Несмотря на, то, что Ваня скоро, понялъ все это, а, можетъ быть, даже благодаря этому пониманію, онъ, по мнѣнію тетки, не подходилъ, то-есть мало годился для лавки. Въ самомъ дѣлѣ, вмѣсто предупредительности и улыбавшейся сальной рожи завзятаго птенца торговаго гнѣзда, мальчикъ часто обходился съ покупателемъ букой, насупясь, угрюмо и вовсе избѣгая смотрѣть ему въ глаза, точно боялся прочесть тамъ: "ахъ, вы, мошенники!". Это тоже не вело къ добрымъ отношеніямъ съ теткой, которая главенствовала и въ домѣ, и въ лавкѣ. Да и вообще двѣ такія діаметрально-противуположныя натуры, какъ любящій, прямой, неиспорченный мальчикъ и злая, ехидная баба, съ привычкою властвовать и всѣми качествами вѣдьмы, не могла ужиться вмѣстѣ, еслибъ даже межъ ними и не было прямой причины вражды и столкновеній. А такая была... Марьюшка.