Дарья долго не могла, да и не находила нужнымъ сдерживать себя и прятать свой характеръ, немудрено, что руготня, тычки, рывки, подзатыльники, а иногда и болѣе изощренныя истязанія посыпались на бѣдную малютку, слабую и неопытную няньку малаго, влажнаго ребенка. А когда тетка увидала, какъ больно и тяжело они отражались на Ванѣ, лично совсѣмъ не поддававшемся ей, то преслѣдованія удвоились, и дѣвочка отвѣчала и за себя, и за брата. Можно себѣ вообразить мученія, которыя выносилъ несчастный любящій Ваня. Напрасно его сердце рвалось и металось туда и сюда, точно мучимый раненый голубь, ища выхода изъ проклятой безжалостной западни. Это только ожесточало его.
Такъ прошла зима и наступило лѣто во всей своей красотѣ. Мальчикъ затосковалъ еще болѣе. Вмѣсто безпредѣльно-глубокаго голубаго неба, его давилъ низкій потолокъ лавки; вмѣсто неоглядныхъ нивъ, лѣсовъ и луговъ, сжималъ тѣсный загроможденный ящикъ ея; вмѣсто медвянаго аромата гречи, сѣна и смолистаго фиміама хвои, душилъ запахъ мыла, кожи и дегтя; вмѣсто милаго знакомаго мычанья стада и рожка дяди Сидора, услаждали вѣчный крикъ и ругань тетки, да мертвая костяная музыка счетъ. О, онъ бѣжалъ бы, еслибъ не Марьюшка, оставленная ему въ наслѣдство. Онъ начиналъ задумываться, и иногда, послѣ жестокой тоски, на него находилъ какой-то странный столбнякъ, подолгу не отпускавшій его, но, по крайней мѣрѣ, далеко уводившій изъ постылаго окружавшаго міра. Энергичный, страстный, полный жизни, ребенокъ дѣлался галлюцинатомъ... Вотъ гдѣ былъ выходъ изъ западни.
Да и было отчего. Марьюшки становилось узнать нельзя. Ласковая, кроткая, веселая крошка, со льняными кудрями и полными румяными губами и щечками, съ довѣрчивымъ лукавымъ взглядомъ и беззаботнымъ смѣхомъ, быстро обратилась въ загнанную, истомленную, робкую замарашку, со впалыми, пугливо, озиравшимися глазами и болѣзненною синевой вокругъ нихъ, съ блѣдными дрожащими губами и горечью слезъ въ голосѣ, робко упавшемъ до шепота. Въ довершеніе всего, что-то страдальчески-осмысленное, самовольно и неестественно рано, вступило въ личико шестилѣтней малютки и состарѣло его. А братъ видѣлъ все это, и ему безпрестанно казалось, что ея судорожно сжатыя, нервныя губы боятся раскрыться, чтобъ не исказиться гримасой и не зарыдать. Поневолѣ дикія мысли и необузданно-мстительныя фантазіи все чаще и чаще овладѣвали имъ, а глупая, злая баба изощрялась въ жестокостяхъ, рѣшительно не понимая, что дѣлала и какимъ огнемъ играла. Непрерывно отравляя сердце ребенка и до изнеможенія питая его ядомъ, она и не воображала, что, рано или поздно, весь этотъ ядъ можетъ нежданно отрыгнуться на ней самой.
Такимъ образомъ, съ тупымъ систематическимъ упорствомъ и постоянствомъ, въ мальчикѣ воспитывался звѣрь,-- новый видъ въ нисходящей лѣстницѣ творенія,-- химерическій звѣрь, противоестественный потомокъ человѣка.
VI.
Время подходило къ масляницѣ. Безоблачно-ясное, тихое и розово-студеное зимнее утро мало-по-малу начинало обогрѣваться и золотѣть. Скрипъ сухаго морознаго снѣга подъ ногами и полозьями смякъ, хотя не утратилъ шероховатой рѣзкости, переходившей въ свистъ. Сжатый, чуть не кристализованный воздухъ теплѣлъ и не такъ грубо толкалъ въ легкія при вдыханіи. Тѣни сокращались, солнце поднималось на небѣ, волны пара переставали кутать васъ при каждомъ словѣ,-- деревенскій день начался давнымъ-давно, еще со свѣчей и лучиной.
Къ немалому удовольствію Вани, у тетки съ позаранку началась стирка, и ея не было въ лавкѣ, гдѣ обыкновенно по часамъ сидѣла она, шелуша подсолнухи или арбузныя сѣмячки. Тишина и миръ были такіе интересные гости въ лавкѣ, что имъ нельзя было не порадоваться; и самъ дядя Яковъ въ душѣ благословлялъ отсутствіе дражайшей половины, тѣмъ болѣе, что далеко не ко всѣмъ домочадцамъ судьба была такъ милостива. Напротивъ, зима согнала и держала ихъ всѣхъ вмѣстѣ, въ избѣ, около большой русской печи и гнѣвной тетки Дарьи, усердно ругавшейся и работавшей надъ корытомъ. Дѣло было въ томъ, что заболѣла и слегла единственная батрачка въ домѣ и взбѣшенная хозяйка почему-то подозрѣвала здѣсь притворство и нежеланіе оставаться и маяться съ нею до срока.
Основательны или нѣтъ такія подозрѣнія, для взбалмошной бабы было все равно, и несчастная больная, охавшая за перегородкою, безпрестанно получала чертей и чертовокъ, которыхъ тихо, но вразумительно посылала ей Дарья, нагнувшаяся надъ корытомъ у той-же перегородки.
Наконецъ, даже такая сдержанность надоѣла ворчавшей.
-- Чево ты стонешь-то на всю избу, дохлая!-- вдругъ съ визгомъ выпалила она, перепугавъ игравшихъ дѣтей.-- Аль бока отлежала, барыня?... Хошь бы встала, да на столъ собрала -- видишь, одна я.