-- Да не лайся ты, не лайся! Чево лаяться-то?... Ай рада я?... О-о-охъ, Господи милостивый!-- послышался слабый и досадливый голосъ.-- Разломило всее, да и на!... Чево брехать-то,-- скажи толкомъ,-- встану попытаю... Ишь-те черти-то съ языка н е йдутъ,-- вставая и охая ворчала больная.
-- Ну-ну!... Пошла-поѣхала! Собирай лопать-то, собирай! Печь-то ослобонить надо -- корчаги у меня. Ползи, што-ли, постылая!... Глаза-бы мои не глядѣли... Кол и -то она повернется, кол и што?! Вѣдь дёнъ-отъ нонѣ какой... Суббота, чай?-- баня, а мнѣ еще полоскать надо. Какъ тебя не ругать-то, чертовка ты этакая!-- Ты куда?!-- бросилась она вдругъ къ ребенку, подползавшему сынишкѣ, и порывисто подхватывая, чуть не бросила его въ дальній уголъ избы.-- У-у-у, пострѣлъ этакій! Обварю вотъ -- будешь лѣзть... Машка, подлая, ты чевожъ ево бросаешь -- мало я тебѣ космы-то драла, а?... Ахъ ты, погань этакая, а!... Возьми ево, слышишь, сичасъ возьми, стерва ты этакая!
-- Да онъ,-- тетя, не сидитъ на рукахъ-то -- плачетъ, ползать хочетъ...
-- Ползать?! Вотъ я тебя отколошмачу, будетъ онъ у тебя ползать... погоди, дай срокъ!
Мальчикъ, взятый на руки, дѣйствительно заплакалъ, а за нимъ и Машутка, успѣвшая получить два-три здоровыхъ тумака.
Но лучше отвернемся отъ семейной обстановки тетки Дарьи, которая, какъ истый злой духъ, исчезала въ мыльныхъ парахъ корыта, средь неумолкаемой собственной ругани и дѣтскаго плача.
-----
Пообѣдали, и часа два перевалило за полдень, когда Ваня, стоявшій у притолки, въ растворѣ лавки, увидалъ тетку съ салазками, нагруженными мокрымъ теплымъ тряпьемъ, отъ котораго валилъ паръ. Поверхъ, всего увѣнчанныя валькомъ, они, очевидно, направлялись къ пруду, куда выходили зады одной стороны села и безпорядочно раскиданныя, убогія баньки крестьянъ. Дарья везла салазки и ругалась, обращаясь неизвѣстно къ кому, что доставило Ванѣ даже нѣкоторое удовольствіе.-- "Ишь ты!... и съ нимъ лается, и одна-то лается",-- съ недоброжелательной усмѣшкой подумалъ онъ, довольный, что та хоть на льду-то померзнетъ.
А морозъ дѣйствительно опять начиналъ увеличиваться и пощипывать носъ и уши. Такъ прошло съ четверть часа, какъ вдругъ до слуха Вани донесся знакомый дѣтскій голосъ и плачъ. Онъ навострилъ уши и узналъ всхлипыванія Марьюшки, за которымъ нельзя было разобрать прерывавшихся словъ. Кинуться изъ лавки на дворъ и въ два прыжка очутиться на крыльцѣ и въ сѣняхъ, откуда доносился плачъ, было дѣломъ минуты для мальчика. Не было сомнѣнія, что Марьюшка была заперта въ холодномъ чуланѣ, въ сѣняхъ, раздѣлявшихъ чистую и жилую половины избы. На дверяхъ была накладка и замокъ.
-- Маша, кто это замкнулъ?!-- совершенно напрасно вскрикнулъ вышедшій изъ себя братъ, хорошо зная и безъ того кто это.