-- Вотъ тебѣ жалованье, вотъ тебѣ жалованье! Вотъ тебѣ жалованье, шельма ты эдакая!!... Вотъ тебѣ!
Онъ оттолкнулъ обезумѣвшаго отъ неожиданности, боли и стыда прикащика и, задыхаясь, опустился, почти повалился на стулъ, такъ что спинка послѣдняго затрещала.
-- Што-жь это такое?... Вѣдь это -- разбой! Што вы волю рукамъ-то...-- дерзко и досадливо заговорилъ было тотъ.
-- Молчать!!... Будешь дышать, я тебя какъ собаку исколочу,-- знаешь меня, али нѣтъ? Мерзавецъ этакій... рычать тудаже, а? Чѣмъ бы повиниться негодяю, а онъ туда же... На-ка: въ счетъ жалованья, а?!... Въ разсчеты съ хозяиномъ, а?...
Что испытывало мстительное сердце Петруньки, передать нѣтъ никакой возможности. Старикъ же успокоить хозяина и не пытался, зная, что это значило бы подливать масла въ огонь.
Всклокоченный, какъ полотно блѣдный и дрожавшій отъ безсильной ярости, оскорбленія и стыда, несчастный "чортъ" повернулся и сдѣлалъ-было движеніе въ двери, но голосъ не уходившагося еще хозяина пригвоздилъ его въ мѣсту.
-- Куда?!... Што-жь, ты думаешь, что тебя потрепали маненьво, такъ твое дѣло и свято, а?... Ахъ ты дубина, дубина!... Говорятъ ослу -- повинись, а онъ и понимать не хочетъ.
Остолбенѣвшій прикащикъ, какъ филинъ, хлопалъ глазами, недоумѣвая, чего еще отъ него требуютъ.
Должно-быть пароксизмъ гнѣва съ хозяина сошелъ, потому что онъ посмотрѣлъ на несчастную, безсмысленную фигуру стоявшаго и разразился веселымъ хохотомъ, заразившимъ и Петруньку. Тотъ тоже не выдержалъ и прыснулъ.
-- А?... Да, малецъ, подь-ко сюда!-- обратилъ свое вниманіе на смѣявшагося Живаревъ.