Да, теперь онъ стоялъ и смотрѣлъ широко раскрытыми жадными глазами на подавляющее зрѣлище только-что разрытаго гигантскаго муравейника -- ярмарки. Крикъ и свистки пароходовъ, сновавшихъ туда и сюда, гамъ рабочихъ и гулъ стотысячной толпы стояли въ его ушахъ, одуряя голову. Справа лежало, мало-по-малу оставаясь назади, широкое ложе Оки, покрытое тысячами судовъ разныхъ притоковъ Волги, всевозможныхъ размѣровъ и формъ. Темный, частый лѣсъ мачтъ поднимался къ небу и трепеталъ разноцвѣтными флюгерами на солнцѣ. Тамъ и сямъ ползли бѣлыя, упругія груди парусовъ и длинныя, черныя спирали густого дыма и сѣдого пара тянулись за пароходами, рокочущими по водѣ мокрыми плицами, сверкавшими на солнцѣ. На верху, въ городѣ, кое-гдѣ благовѣстили къ обѣднѣ. Вотъ миновалъ высокій мысъ, занятый крѣпостью, откосъ, пароходныя пристани внизу и послѣднія зданія верхняго города. Петръ стоялъ и смотрѣлъ на все это, стоялъ и слушалъ очарованными ушами глухой гулъ стотысячной толпы, собравшейся со всѣхъ концовъ Россіи поклониться золотому богу наживы. Онъ стоялъ и чувствовалъ въ себѣ инстинктивную, страстную, упрямую готовность пасть ниже всѣхъ передъ этимъ жертвенникомъ, мало-по-малу тускнѣвшимъ и тонувшимъ вдали. "Господи, вотъ деньжищъ-то!" -- выговорилъ онъ вслухъ и спустился въ каюту.
III.
Несмотря на то, что сильно вызвѣздѣло и огромный сегментъ полной раскаленно-багровой луны тихо выдвигался изъ-подъ горизонта луговой стороны, кругомъ царила волшебно-танственная полутьма, вродѣ той, которую производятъ прогорающіе, рдѣющіе уголья камина. Багровые, рдѣющіе оттѣнки лежали тамъ и сямъ по выступавшимъ вершинамъ горнаго берега и покрывавшимъ ихъ кустамъ и деревьямъ. Луговая низь, подернутая пламенѣющимъ флёромъ, казалась безпредѣльнымъ моремъ Плутонова царства, захватывающимъ весь восточный горизонтъ. Въ широкомъ ложѣ Волги, нетронутомъ еще свѣтомъ низко стоящей луны, было тихо и темно. Только рѣдкіе прибрежные костры -- мигающія огненныя точки -- длиннымъ столбомъ отражались въ сонной темной водѣ.
Пароходъ шелъ, придерживаясь горнаго берега, тяжело дыша и частымъ боемъ плицъ { Плицы -- поперечныя доски (гребла), прикрѣпленныя на ободьяхъ пароходныхъ колесъ.} будя сонную, темную, замеревшую поверхность воды; длинный хвостъ искръ, точно мелко рубленныхъ тлѣющихъ соломенокъ, крутился и вился за пароходною трубой.
Въ сумракѣ палубы второй баржи, изъ числа ведомыхъ пароходомъ, подъ бунтами палубнаго груза, слышался тихій разговоръ двухъ голосовъ -- одного грустнаго и одного бодраго, несомнѣнно принадлежавшаго Петрушкѣ Брехунову. Теперь, повидимому, онъ чувствовалъ себя хорошо на всемъ раздольи матушки Волги. Вглядѣвшись въ темноту, можно было разсмотрѣть двѣ тощія постельки, изголовьемъ къ бунтамъ. На нихъ лежали собесѣдники, смотря въ высокое звѣздное небо.
-- Въ перв о й-то разъ,-- слышался грустный голосъ,-- какъ сплыли мы сюда, да увидалъ я себя на просторѣ на этакомъ, такъ, повѣришь ли, ровно въ меня вступило што... Ажъ въ сердце ударило. Не гляди, што домъ р о дный оставилъ, весело тебѣ, да и н а,-- легко таково, ровно изъ неволи вырвался... Не знаю ужь, какъ тебѣ и сказать про то,-- не выговоришь языкомъ-то.
-- Ишь ты!-- скептически вставилъ Петръ.-- Съ чего же это оказія такая?...
-- Какъ съ чево?!... Да ты гляди,-- кругомъ-то гляди,-- што это такое, а? Аль у тя глазъ нѣту? Вѣдь это вольная волюшка!-- оживился и сѣлъ на постелькѣ говорившій.-- Съ чево!... Али мнѣ вѣдомо, али... Да чево тутъ: играетъ въ тебѣ сердце, ровно птица весной, бьется, летѣть хочетъ, ка-быть крылья у его отросли... Вотъ тебѣ!
-- Ну, нѣтъ, у насъ не заиграетъ... Шалишь!-- съ чувствомъ самодовольствія замѣтилъ Петръ.-- Съ игры-то съ естой аль сытъ будешь?-- иронически отнесся онъ къ собесѣднику.
-- То -- ты, а то -- я, совсѣмъ не такое дѣло,-- вздохнувъ опять, грустно заговорилъ сидѣвшій.-- Ты, можетъ, на своемъ вѣку-то всево наглядѣлся, а я што видѣлъ?-- Поле, да кругомъ лѣса темные... Въ диковину мнѣ это было.