-- Ну ужь, нашелъ чему радоваться,-- досадливо вставилъ Петръ,-- мужичьей работѣ да лѣсу темному, духу сосновому да медовому... Ты о дѣлѣ-то говори,-- дичь-то эта намъ знакома!
-- Эхъ, парень,-- помолчавъ, съ оттѣнкомъ какого-то состраданія покачалъ головой разсказчикъ,-- не понятно тебѣ это, не нашего хрестьянскаго роду ты, значитъ!... Не медомъ тутъ, а родимой сторонкой пахнетъ!... Чуешь, что изъ чужбины въ Россею вернулся,-- вотъ што!
-- Такъ въ Астрахани-то не Россія по-твоему?-- усмѣхнулся Петрушка, тоже съ оттѣнкомъ превосходства и состраданія.
-- Какая ужь это Россея -- калмыкъ да киргизъ, персъ да армяха... Я въ два года хлѣбное поле, сосну да пчелу -- и во снѣ-то не видалъ.
-- Вишь ты, горе какое!-- громко засмѣялся Петръ,-- Ты о дѣлѣ-то сказывай.
Однако, несмотря на это понужденіе, наступило молчаніе, продолжавшееся не мало времени. Разсказчикъ упрямо молчалъ и, кажется, сожалѣлъ, что началъ свой разсказъ.
-- Ну, што-жь ты?!
-- Да чево тебѣ много сказывать,-- все прахомъ пошло, говорилъ я... Не всутерпъ и вспоминать-то, а не-то што...
-- Ну, ну... Началъ, такъ ужь кончай, чево тутъ...-- примирительно и ласково просилъ Петръ.
-- Ну, такъ мы и домой подошли. Верстъ за тридцать до дому-то товарищъ оставилъ меня,-- ему въ сторону было. Тутъ я одинъ шелъ, земли подъ собой не слыхалъ,-- часовъ чай въ шесть либо въ пять тридцать-то верстъ отмахалъ... Ну, и поспѣлъ на радость!-- Онъ махнулъ рукой не то со злобой, не то съ отчаяніемъ.