-- Што же, измѣнила подружка-то?
-- То-то што нѣтъ!... Та же Аннушка-то была, только за жениха за богатаго просватана, опосля Успенья и свадьба назначена.
Петръ продолжительно и иронически свиснулъ, точно хотѣлъ произнести: "да-а-а!"
-- Первое-то время, я думалъ, на себя руки наложу, али его порѣшу, а потомъ одумался: за што молъ,-- чѣмъ онъ виноватъ? Можетъ она и ему не менѣ, чѣмъ мнѣ, полюбилась... Проти сердца рази пойдешь?... Больно было, правда, непереносно первое то время, а и то лѣзло въ голову: кто знаетъ, може ея счастье здѣсь. Парень изъ богатой семьи, одинъ сынъ у отца у матери, будутъ жить мирно, хорошо,-- чево еще? Была бы она счастлива... Очень ужь любилъ я Аннушку-то!
Онъ перевелъ духъ и задумался, уставясь остеклянѣвшими глазами куда-то за сотни верстъ или въ собственную душу,-- кто знаетъ?
-- Съ недѣлю времени прошло, свидѣлись мы,-- опять началъ онъ.-- Узнала, што вернулся, сама наказала приходить. Лѣсъ отъ села вплоть,-- въ праздникъ это было,-- тамъ и свидѣлись, тамъ и попрощались.-- Голосъ разсказчика дрогнулъ и онъ опять помолчалъ, видимо, желая подавить волненіе.-- Ну, увидала она меня,-- заплакала, въ три ручья заплакала...-- "Степа,-- говоритъ,-- не кляни ты меня, ради Христа! И безъ того тяжело, горьки, да не моя воля, самъ знаешь..." -- говорятъ это, а сама рѣкой льется. Думалъ я спервоначала-то, какъ шелъ къ ней, недоброе слово сказать, а тутъ упало у меня сердце и такъ-то мнѣ прискорбно, жаль ее стало, што самому плакать захотѣлось.-- "Штой-то ты, Аннушка, въ умѣ ли?-- говорю ей.-- Николи я тебя клясть не стану, ничего окромя счастья не пожелаю. Не судилъ Богъ со мною,-- съ другимъ будь счастлива... Буду знать это, по крайности переноснѣе будетъ мнѣ горе-то мыкать, постылую жизнь коротать..." Тутъ она еще пуще заплакала, зарыдала ажно, сердешная,-- кинулась ко мнѣ, такъ и повисла; цѣлуетъ меня, а сама все плачетъ, руки ловитъ -- цѣлуетъ... Обомлѣлъ я весь, замеръ совсѣмъ,-- сердце-то захолунуло во мнѣ, ровно испужался я, ровно и обнять-то ее, болѣзную, не смѣю, чую только слезы ея на щекахъ да на рукахъ. Одно слово -- рубаха отъ ихъ смокла... Никого кругомъ не было, тихо въ лѣсу-то н а тихо; сѣли мы съ ею, а она все плачетъ, почесть говорить не можетъ... Што тутъ подѣлаешь? Положилъ я голову ейную къ себѣ на грудь, обнялъ ее и качаю, какъ мать дитё малое,-- ну, притихать стала! Вотъ я и пытаю ее, говорю ей тихо:-- "Што, молъ, Аннушка, хорошъ ли человѣкъ-отъ, по крайности?... Добрый ли?" -- "Ничего, говоритъ; кажись, добрый".-- "Любитъ ли тебя?" -- "А господь его знаетъ... Говоритъ, што любитъ,-- вѣдь завсегды такъ-то говорится до свадьбы".-- "Ну, а если добрый, да любитъ, говорю, такъ Господь съ тобой,-- все будетъ хорошо!... Обо мнѣ не думай, не печалься, себя не кори ни въ чемъ,-- ты передо мной не виновата; знаю я все,-- знаю, што ты за меня родительскаго гнѣва приняла. Не судилъ Богъ,-- доля наша такая".-- "Какъ же ты-то, Степа? О себѣ-то, мнѣ скажи. У меня по тебѣ сердце болитъ, по тебѣ маетъ думушка,-- за добро тебѣ лихомъ плачу..." -- говоритъ мнѣ, а сама опять плачетъ. Што ужь тутъ говорилъ ей, не помню,-- всего было! Говорилъ, што не стану мѣшать ея счастью, што уйду, откель пришелъ, на людную Волгу широкую, въ вольное море синее, въ далекія степи соленыя, пески сыпучіе... Такъ мы разстались, да не такъ-то оно сдѣлалось, какъ я гадалъ.
-- Какъ -- не такъ? Вѣдь по Волгѣ къ морю идешь,-- что-жь тебѣ еще?
-- Иду-то иду, да въ себѣ лихо несу: скорбь таю, злобы побороть не могу,-- плохіе это товарищи...
-- Што же это за притча такая?-- обернулся къ товарищу изумленный Петръ.-- Сейчасъ ты совсѣмъ другое говорилъ...
-- Оженили меня, другъ ты мой, оженили отецъ съ матерью,-- вздумали отъ Аннушкиной присухи лѣчить, клинъ клиномъ выколачивать.... Какже, жена и мальчонка таперь у меня дома остались, жена и мальчонка -- наслѣдникъ, значитъ!-- горько и сухо засмѣялся Степанъ и опять смолкъ. Онъ слушалъ.