Дѣйствительно, послѣ биржи, около которой толпился народъ, нанимаемый въ работу, Степанъ отыскалъ на селеніи, за Бутумомъ, постоялый или скорѣй ночлежный дворъ и за самую дешевую цѣну товарищи опять пока поселились вмѣстѣ и Степанъ началъ знакомить съ городомъ Петра. Такъ совершилось ихъ поселеніе въ Астрахани.

-----

Прошло немного времени, пока совершенно различныя цѣли и стремленія не развели случайныхъ товарищей по разнымъ путямъ. Можно бы сказать, что каждый изъ нихъ пошелъ туда, куда влекло его сердце, еслибъ у Петра вмѣсто сердца не висѣлъ въ груди кошель съ мелкою монетой и въ каждомъ біеніи его не слышалось звяканья грошей и пятаковъ. Правду говоря, едва ли гдѣ въ Россіи этотъ несложный инструментъ былъ болѣе кстати, нежели въ мѣстномъ городскомъ общественномъ концертѣ. Принимая въ соображеніе это обстоятельство и среду, которая произвела Петра, очень естественно, что онъ всецѣло отдался мелкой городской дѣятельности, вошелъ въ интересы и погрязъ въ подонкахъ городской помойной ямы, плавая въ ней, какъ рыба въ водѣ.

Совсѣмъ инымъ человѣкомъ былъ Степанъ. Сырой продуктъ нивы, лѣса и упрямаго земледѣльческаго труда, онъ задыхался въ пыльномъ и вонючемъ городѣ и изнывалъ отъ временнаго невольнаго бездѣлья, несмотря на то, что боролся съ нимъ, выходя каждое утро съ зарею наниматься на поденную работу, которую добыть однако не всегда удавалось. Въ такіе свободные дни онъ продолжалъ знакомить Петра съ городомъ и окрестностями, пока тотъ самъ не превзошелъ учителя въ знаніи ихъ, что случилось, въ удивленію Степана, очень скоро. Кстати, почти въ то же время и послѣдній освободился отъ зноя, духоты и постылой чуждой, иноплеменной пестроты города. Онъ отыскалъ стараго своего хозяина-рыбопромышленника, который на нѣсколько дней приб ѣ жалъ въ городъ за покупкою рыболовныхъ матеріаловъ и для найма рабочихъ. Старикъ ухватился за Степу обѣими руками, помня его работу, и, черезъ три-четыре дня, погрузивъ лодку, они подняли паруса и пошли знакомою сѣтью протоковъ, направляясь въ Бузану { Бузанъ -- большой рукавъ Волги въ восточной части дельты.}.

Лишь только бѣлое полотно высокаго, паруса поползло вверхъ по черной мачтѣ и лодка стала отодвигаться отъ берега, отсовываемая шестами и направляемая рулемъ,-- лишь только на носу ея затрепеталъ и напружился подтянутый фокъ и люди стали креститься на отдаленный соборъ, освѣщенный заходящимъ солнцемъ, какъ съ сердца Степана, точно гнетъ, свалились скука и тяжесть городского прозябанія. Онъ тоже крестился съ облегченнымъ сердцемъ. Вскорѣ они повернули въ Балду и старая, знакомая, панорама потянулась передъ нимъ. Городъ пропадалъ вдали и пыли, гигантскій багрово-золотой вѣеръ лучей заходящаго солнца раздвинулся далеко позади, за широкимъ, широкимъ просторомъ Волги.

По обѣ стороны протока жались въ водѣ густыя, кудрявыя стѣны таловъ. Ровный водный путь, какъ зеркало, лежалъ въ темнозеленой аллеѣ, пронизанной тамъ и сямъ неудержимымъ золотымъ лучомъ или тонкимъ снопомъ солнца.

Было тихо,-- такъ тихо, что робкое журчаніе воды подъ водорѣзомъ { Водор &# 1123; зъ -- выпиленная или вытесанная толстая доска, укрѣпленная на ребро въ носовой части корпуса лодки.} отчетливо и внятно нарушало безмолвіе. Изрѣдка чуть слышался тихій бредъ засыпавшихъ пташекъ; крикливыя чайки и большинство водяной и болотной птицы успокоились по глухимъ, недоступнымъ ильменямъ, только молчаливыя цапли торчали кое-гдѣ по рынкамъ { Рынокх -- мысокъ, часть берега, выдающаяся въ воду, въ большинствѣ случаевъ возвышенная, но иногда и низкая, отмелая.} и камышамъ и недвижно, замеревъ на мѣстѣ, точно нарисованныя, отражались, опрокинувшись, въ тихой сонной водѣ.

Лодка шла крутыми колѣнами протока, поворачивая туда и сюда, чуть не по всѣмъ румбамъ компаса; но когда вѣтеръ становился не способнымъ { Способный вѣтеръ -- удобный для хода, когда не приходится ни реить (лавировать), ни идти въ-крутую, то-есть къ самому вѣтру.}, или противнымъ, путники сажали паруса и вода, какъ ни казалась сонной, несла ихъ впередъ до слѣдующаго болѣе удобнаго колѣна.

Солнце сѣло, но освѣщало чистое небо изъ-за горизонта и въ воздухѣ не было еще темно. Изъ камышей изрѣдка слышалось гнусавое, хриплое кряканье селезня и, время отъ времени, грустные, монотонные припѣвы калмыковъ, вырабатывающихъ (вытягивающихъ) длинные невода. Доносились веселое хуруканье и смѣхъ, несмотря на работу по колѣна, по поясъ и по грудь въ водѣ,-- вѣчный тяжелый трудъ, ото льда до льда, и вѣчная монотонная фраза припѣва, разносимая по всей дельтѣ Волги изъ сотенъ мѣстъ, называемыхъ тонями. И въ жаръ и въ морозъ, и днемъ и ночью, и въ вёдро и въ ненастье, пока не замерзнетъ вода, идутъ тони за тонями безпрерывной, урочною чередой,-- вѣчное движеніе каторжнаго колеса, работающаго во имя Ваала.

Становилось темнѣй и блѣдныя звѣзды все ярче и ярче загорались въ темнотѣ, точно старались разсмотрѣть потемнѣвшую землю. На лодкѣ появились полога, изъ-подъ которыхъ неслось ровное дыханіе спящихъ. Только одинъ Степанъ сидѣлъ на кормѣ и велъ лодку по зеркальному пути, усѣянному звѣздами. Ему было хорошо и онъ не промѣнялъ бы своего мѣста на самое мягкое пуховое изголовье, ни на самые ясные, благоуханные, розовые сны. Сердце ширѣло въ немъ, набираясь влаги ночи, и онъ отдыхалъ,-- такъ долго и мучительно оно было сжато. Что-то врачующее, стихійное, властное, какъ сама природа, будило въ немъ силы и жажду жизни, съ которыми онъ думалъ что разстался навсегда.