Первою воспитательницей и наставницей Петруньки была улица-прототипъ "фребелевскаго сада", гдѣ учатся, сами того не подозрѣвая, множеству вещей, которыхъ впослѣдствіи не искоренить изъ ученика не только школѣ, но и самой жизни. Затѣмъ, когда мальчишка сталъ подрастать, его, по восьмому или девятому году, отдали въ науку къ дьячку, который и самъ-то читалъ гражданскую печать и писалъ съ грѣхомъ пополамъ. Но учитель былъ дешевъ, а требованія отъ науки скромны,-- слѣдовательно, раздумывать не приходилось. "Читать, писать, да на щотахъ еслибы малость, для первоначала -- вотъ и все. Такого человѣка куда хочешь повернешь", соображалъ старикъ Брехуновъ. Дьячокъ, разумѣется, обѣщалъ выучить всему, но, къ одиннадцати годамъ, студентъ духовной академіи, какъ прозвалъ сына Петръ Тимоѳеевичъ, особенныхъ успѣховъ не оказалъ: читалъ со множествомъ знаковъ препинаній на длинныхъ, трудныхъ, незнакомыхъ словахъ и писалъ такъ, что самъ становился въ-тупикъ передъ написаннымъ, какъ скоро его приходилось прочесть. Въ законѣ Божіемъ зналъ удовлетворительно "Богородицу", не особенно удовлетворительно "Отче нашъ", а "Вѣрую" и "Десять заповѣдей" такъ и не могъ осилить. За то одиннадцатую заповѣдь: "не зѣвай!" -- Петрунька зналъ отлично, потому что слышалъ ее кругомъ отъ многаго множества учителей, которые были повразумительнѣе дьячка.
Да, параллельно съ черствыми классными занятіями, школа жизни, каѳедра среды, дѣлала свое дѣло и по-своему учила будущаго человѣка, такъ что тотъ, во время откровенныхъ и жестокихъ уроковъ ея, и не подозрѣвалъ, что учится. Однимъ словомъ, къ одиннадцати годамъ, ко времени окончанія дьячковскаго курса, самый высшій баллъ Петрунькѣ, по справедливости, слѣдовалъ за знаніе и исполненіе заповѣди "не зѣвай!" и за другія аналогичныя правила жизни.
Съ такими свѣдѣніями и нравственными задатками пришлось, да и не страшно было, нашему герою вступить въ жизнь. Требовательности большой со стороны вступающаго, кажется, тоже не должно бы быть, еслибъ объ этомъ не позаботилось своевременно баловство матери. Въ самомъ дѣлѣ, мальчикъ привыкъ думать, что теперь, съ окончаніемъ скучныхъ уроковъ, настала для него блаженная пора тунеядства, уличной дѣятельности и продѣлокъ съ ребятишками, которымъ и конца не будетъ. Дѣло вышло не такъ.
Старикъ Брехуновъ не дремалъ и исподволь ходатайствовалъ у разныхъ своихъ благопріятелей о замѣщеніи куда-нибудь сынишки, съ просьбою держать его построже, чтобы не баловался, такъ что ко времени окончанія курса мѣсто Петрунькѣ было готово, а можетъ-быть и самое-то прекращеніе ученія зависѣло отъ найденнаго мѣста.
Какъ бы то ни было, но, въ одно памятное мальчику утро, отецъ прифрантилъ его и, не сказавъ ни слова бабамъ, увелъ изъ дому. Домашніе мало понимали происходившее, а Петрунька менѣе всѣхъ, хотя инстинктивно и чувствовалъ себя не совсѣмъ ладно, видя, что тутъ что-то новое. Уже дорогой отецъ объяснилъ сыну, куда и зачѣмъ они идутъ, какъ онъ долженъ держать себя и что отвѣчать, если спросятъ.
Оказалось, что шли они къ одному черновскому купцу, мѣстному лѣсному торговцу, скупавшему лѣса на сводъ въ разныхъ мѣстахъ, а также и неподалеку отъ города.
-- Вотъ, съумѣешь себя показать, да въ дѣло вникнуть, самъ такимъ же лѣсникомъ сдѣлаешься,-- соблазнялъ дорогой Петруньку родитель.
-- А зачѣмъ мнѣ?-- протестовалъ тотъ, не видя, вѣроятно, никакой надобности въ такомъ дѣлѣ, которое ннноимъ образомъ не касалось его ребячьихъ интересовъ и могло быть еще скучнѣе дьячка.
-- Дурр-ракъ!... Ты за великое счастье долженъ понимать, что о тебѣ добрые люди хлопочетъ, дорогу тебѣ предоставляютъ, а онъ -- на-ка!-- "зачѣмъ мнѣ?"... Болванъ, право болванъ!... По задворкамъ-то болтаться лучше видно?
Петрунька понялъ, что его дѣло тутъ подневольное и мнѣнія не потребуется, и молча шелъ, куда его вели, съ такимъ же чувствомъ, съ какимъ ходили когда-то въ рекрутское присутствіе.