-- Господи Іисусе!-- произнесъ дѣдъ, снова пробѣгая видъ Степана, точно не довѣряя собственнымъ глазамъ.-- Што-жь это за оказія такая, а?... Почесть пять лѣтъ молчитъ.
Тутъ внукъ понемногу передалъ дѣду исторію Степана, какъ извѣстна она намъ, но съ большими подробностями. Видно было, что съ Вязовымъ Степанъ былъ откровеннѣе, чѣмъ съ Брехуновымъ. Изъ разсказа было видно, что, кромѣ недружелюбнаго чувства къ постылой женѣ, въ душѣ Степана упрямо поселилась увѣренность, что и парнишка, рожденный молодухой, принадлежалъ не ему.
Выслушавъ внука, Ульянъ съ соболѣзнованіемъ покачалъ головой и задумался.
-- Слушай, Серега,-- обратился онъ къ нему,-- ты Степану ничего не говори объ разговорѣ объ нашемъ. Будетъ время, самъ скажу... Жаль парня-то, да и бабу тоже,-- ни вдовые, ни женатые живутъ... Ты сказывалъ, не хаетъ онъ бабу-то, не коритъ очень-то?
-- Чево корить,-- жалѣетъ!... Смирная, сказываетъ, работящая,-- другой, дескать, долю бы съ ей нашелъ.
Съ этой минуты мысль свести Степана съ женой упрямо засѣла въ головѣ старика и не давала ему покоя. Онъ, дѣйствительно, улучилъ удобную минуту переговорить со Степаномъ, къ которому, несмотря ни на что, лежало его сердце. Не мудрено, что искренностью и лаской парень былъ доведенъ до того, что покаялся дѣду, точно на исповѣди. Дѣло было передъ отправленіемъ ловцовъ въ море на осеннюю путину {На осеннюю путину вольные ловцы выходятъ въ море съ начала августа и ловятъ тамъ до первыхъ заморозковъ, до отзимья, какъ говорится здѣсь.},-- значитъ, надолго,-- и дѣдъ не хотѣлъ откладывать, безпрестанно заводя разговоръ на ту же тему. Однако на всѣ настоянія Ульяна взять или выписать жену съ верху и зажить съ нею, какъ подобаетъ, въ законѣ, Степанъ или угрюмо отмалчивался, или отвѣчалъ, что пыталъ сдѣлать это еще поначалу, да занапрасно все... "У сердца, значитъ, свой законъ,-- ничего ты съ имъ не подѣлаешь!..."
И не безъ ироніи догадывался дѣдъ.-- Та-а-акъ!... У твово сердца, значитъ, свой законъ, у жены у твоей -- свой, а у меня -- свой... По какому-жь мы жить-то станемъ, а? Какъ ты думаешь?... Ежели кажный по своему, такъ, можетъ, мы другъ друга-то заѣсть должны,-- такъ по-твоему?... Не думалъ я въ тебѣ этого,-- не таковскій ты человѣкъ, видится... А, впрочемъ, Богъ тебя знаетъ!-- съ горечью продолжалъ дѣдъ.-- Если обсудить, што за пять-то лѣтъ въ кажномъ письмѣ тебѣ отъ жены и отъ сына поклоны старики писали, благословенія просили душѣ ангельской, младенцу неповинному, а ты хоть бы слово имъ, такъ вѣдь што-жь это такое?... Вѣдь это -- злоба выходитъ... Не по-божески это, Степанъ, не по-божески! Господь насъ любви училъ, милосердію, кротости, забвенію обидъ: вотъ законъ, по которому жить надо!-- серьезно, но мягко завершалъ дѣдъ.
Такіе приступы и наружно, и внутренно смущали Степана. Онъ, правду сказать, тяготился ими, несмотря на глубокую пріязнь, которую питалъ къ старику, а можетъ-быть и во имя этой пріязни. Ему хотѣлось успокоить дѣда, а то сердце, по закону котораго не слѣдовало жить, несмотря ни на что, дѣлало свое дѣло и мѣшало этому. Что тутъ было дѣлать? Въ душѣ Степанъ сознавалъ правду старика, но чувствовалъ, что еще жило въ немъ что-то такое, что мѣшало этой правдѣ обратиться въ дѣло. Что это было, онъ не всегда и самъ могъ опредѣлить. Былъ ли то образъ Аннушки, или неувѣренность въ привязанности жены, случайной и потому чужой, Богъ вѣсть. "За што ей меня любить?" -- часто спрашивалъ себя размышлявшій Степанъ. Были съ нимъ и такія минуты, когда онъ съ чувствомъ какого-то горькаго злорадства вспоминалъ своихъ обманувшихся стариковъ, черствый здравый смыслъ и ветхая мудрость которыхъ вздумали мертвымъ обрядомъ лѣчить его отъ живой, пламенной горячки любви. Много было всего, о чемъ онъ считалъ безполезнымъ говорить дѣду.
Однако оказалось, какъ и въ большинствѣ случаевъ, что дѣдушка понималъ, что дѣлалъ, и слова его не пропали даромъ, не были гласомъ вопіющаго въ пустынѣ. Самъ не замѣчая того, Степанъ все чаще и чаще сталъ останавливаться мыслію на родномъ далекомъ селѣ и отчемъ домѣ, а главное -- относиться если не любовнѣе, то безпристрастнѣе къ обитателямъ послѣдняго. Важно было уже и то, что онъ не гналъ этихъ мыслей прочь, какъ прежде, и чувствовалъ, что тоска и пустота жизни менѣе давили его,-- можетъ-быть у него еще было для кого жить.
А пока подвигались впередъ дѣла дѣдушки, не стояло и время. Уже черное, лоснящееся, только-что осмоленное судно, готовое къ отвалу, стояло у берега, противъ воротъ, и ждало только воли человѣка, чтобы распахнуть бѣлыя крылья парусовъ и потянуть къ родному морю.