Дѣйствительно, несмѣтныя богатства во-очію переходили здѣсь, на широкомъ раздольѣ Волги и въ нѣдрахъ торговаго города, изъ рукъ въ руки. Тысячи судовъ и сотни пароходовъ, казалось, едва успѣвали привозить и увозить грузы туда и сюда по рѣкѣ и морю, точно имъ казалась коротка здѣшняя длинная навигація. Трудовой и торговый гулъ и гамъ стоялъ на водѣ и на сушѣ и, въ довершеніе всего, тысячи ловецкихъ лодокъ запрудили Кутумъ { Кутумъ -- рѣка-рукавъ, отбрасываемый Волгою въ сѣверной части города.} и окрестныя прибрежья Волги, собравшись чуть не съ цѣлой дельты съ хозяевами-ловцами за порядой {Поряда ловцовъ дѣлается астраханскими капиталистами, хозяевами рыбныхъ промысловъ и ватагъ (промысловое заведеніе), около лѣтней Казанской. Ловцы получаютъ задатки подъ уловъ и уловленная рыба сдается на извѣстныя ватаги хозяевъ въ теченіе года, до новой Казанской, до договорной цѣнѣ.} и жирными задатками къ городскимъ толстосумамъ, сѣявшимъ деньги ради рыбнаго урожая. И дѣйствительно, деньги шуршали, шелестѣли, звенѣли и побрякивали повсюду, начиная съ рыбной экспедиціи, какъ называли тогда, до послѣдней харчевни и кабака. Веселыя, подгулявшія толпы ловцовъ ходили по городу, въ сопровожденіи недовѣрчивыхъ женъ и матерей, отъ лавки къ лавкѣ, отъ трактира къ трактиру. Чувствовалось въ воздухѣ шумнаго, поющаго города, что обдѣлывались въ немъ какія-то большія дѣла, встряхнувшія все окрестное населеніе...
А Петръ стоялъ, смотрѣлъ, слушалъ и напрасно обтиралъ спиною фонарные столбы на паршивой биржѣ. Онъ самъ себѣ казался какимъ-то отщепенцемъ въ общемъ дѣловомъ круговоротѣ.
Подъ вліяніемъ такихъ удручающихъ мыслей, неоднократна пытался онъ обращаться къ мѣстнымъ городскимъ торговцамъ, мучнымъ, колоніальнымъ и лѣснымъ, дѣло которыхъ воображалъ до тонкости знакомымъ себѣ, но даже и такія мѣста не давались, ему. Не говоря о томъ, что хозяева и здѣсь требовали рекомендаціи, самыя условія, которыя предлагали они на первый разъ, были до такой степени мизерны, что ставили въ тупикъ самаго неизбалованнаго и немноготребовательнаго Петра.
Онъ видѣлъ совершенно ясно, что взять такое мѣсто -- значило бы начинать сначала, т. е. вновь недовертываться и перевертываться съ утра до ночи, не пріобрѣтая никакихъ новыхъ свѣдѣній и, главное, оставаясь совсѣмъ въ сторонѣ отъ мѣстнаго торговаго движенія, занятій и профессій, свойственныхъ исключительно Астрахани и краю. Даже такому шалопаю, какимъ до послѣдняго времени по неволѣ оставался Петръ, такая участь казалась невыносимой теперь, и онъ начиналъ смотрѣть на нее какъ на барахтанье въ грязной, заплеснѣвѣлой, зловонной лужѣ, вмѣсто плаванія въ обширномъ морѣ, которое лежало передъ нимъ, дразня его воображеніе:
Чѣмъ больше думалъ и соображалъ, тѣмъ тверже убѣждался онъ, что лучше приняться за какое-нибудь -- хоть маленькое, но за собственное -- дѣло, чѣмъ продаваться за мѣдный пятакъ въ чужія руки, которыя, разумѣется, выжмутъ изъ него этотъ пятакъ рублями. Правда, въ послѣднемъ случаѣ риска меньше, но за то вѣдь и никакихъ результатовъ, тогда какъ въ первомъ можно, пожалуй, и деньжонки потерять, но за то и научиться тому или другому, а это -- тоже своего рода деньги. Никогда яснѣе не сознавалъ Петръ этой истины, какъ теперь, въ минуты своей безпомощности, безполезности и отчужденія отъ громаднаго, все и всѣхъ захватывающаго, дѣла.
Разъ убѣдившись въ этой истинѣ, Петръ, не откладывая дѣла, сталъ пріискивать подходящаго занятія, со свойственнымъ ему разсчетомъ, стараясь найти на первый разъ такое, которое было бы дешево и сердито, т. е. давало бы побольше барыша на малыя средства, чтобы сразу не рисковать напрасно и многимъ. Не надо забывать, что, въ то время, двѣ тысячи рублей, зашитыя въ пиджакѣ парня, казались еще ему многимъ, очень многимъ. Въ нихъ заключался весь его благопріобретенный капиталъ -- единственная надежда на будущія золотыя горы, которыя день и ночь, во снѣ и на яву, давили его воображеніе, въ то время, какъ дѣйствительность неустанно напоминала объ иномъ. Съ чувствомъ горькаго сожалѣнія, чуть не съ ужасомъ скупца, грядущій капиталистъ видѣлъ ежедневно, какъ таютъ и сочатся капля за каплей изъ его кармана тѣ небольшія деньжонки, которыя отложилъ онъ на текущіе расходы. Часъ за часомъ, самъ того не замѣчая, онъ дѣлался все скупѣе и скупѣе, сохъ и черствѣлъ душой подъ однообразнымъ изсушающимъ дуновеніемъ тѣсной, сдавленной, монотонной жизни и мысли, замкнутой въ его, брехуновскомъ, кругу.
Между многочисленными знакомыми, пріобрѣтенными Петромъ частію на "паршивой" биржѣ, частію на Вечернемъ базарѣ, исадахъ и вообще на подобныхъ людныхъ пунктахъ города, по которымъ шатался праздный пока парень, стараясь присмотрѣться къ ихъ дѣятельности, былъ одинъ мелкій маклеровъ армянинъ, уроженецъ города, въ которомъ не было человѣка, который бы не зналъ Нерсеса Самсоновича Зурабекова и его неподкупной честности, большого носа, густыхъ сѣдыхъ усовъ и маленькой, подвижной, но далеко не торопливой фигуры, исполненной глубочайшаго чувства собственнаго достоинства.
Нерсесъ Самсоновичъ, еслибы не обладалъ монументальною честностью, довольствомъ малымъ и не рѣзалъ всякому правды въ глаза, давнымъ-давно могъ бы имѣть большой капиталъ; а такъ какъ такового не было, то на старика никакъ нельзя было смотрѣть какъ на представителя "нашему армянскому народу". Сохрани Боже! Совсѣмъ напротивъ. Это было что-то древнее, примитивное, принадлежавшее старымъ формаціямъ,-- указаніе на то, каково было когда-то племя. Для современныхъ армянскихъ дѣльцовъ, которые, говорятъ, украли пальму первенства у евреевъ, грековъ и цыганъ, Нерсесъ Самсоновичъ былъ бы только археологическою рѣдкостью,-- старою печатью, которую они прикладывали къ дѣлу единственно изъ недовѣрія къ себѣ,-- еслибы старикъ не былъ кромѣ того живою торговою энциклопедіей всего Прикаспійскаго края.
Дѣйствительно, этотъ маленькій человѣчекъ, начавшій свою карьеру балайкою { Балайка -- мальчишка.} при достаточной армянской семьѣ, можно было сказать, прошелъ огонь, воду и мѣдныя трубы мѣстной дѣятельности и теперь, положивъ въ нее шестьдесятъ лѣтъ, былъ знакомъ въ совершенствѣ не только съ оборотами, людьми и капиталами города, но и съ промысловой и торговою дѣятельностью большей части Прикаспійскаго Кавказа, Закавказья, Персіи и даже Киргизской и Туркестанской степей.
Въ теченіе своей шестидесятилѣтней жизни, Нерсесъ Самсоновичъ побывалъ на рыболовствѣ на Черномъ Рынкѣ { Черный Рынокъ -- селеніе Ставропольской губерніи, лежащее въ сѣверозападной части моря, по рѣчкѣ Прорвѣ; по немъ мѣстныя воды называются Чернорынскими.}, при сдачѣ провіанта на кавказскихъ беретахъ и устьяхъ Бурга; жилъ въ Астрабадѣ и на Ашуроде, торгуя съ туркменами; мѣнялъ рыбу и шкурьё отъ киргизъ восточнаго берега и торговалъ въ степяхъ Малой Орды, въ сѣверо-восточномъ углу моря. Однимъ словомъ, онъ обошелъ и видѣлъ берега этого моря, не недѣлю, не двѣ, наблюдая бытъ и экономическую жизнь ихъ населенія. Такой человѣкъ, разумѣется, могъ быть находкою и не для одного Петра. Не одинъ десятокъ разныхъ предпріятій зародились и пошли въ ходъ, благодаря разсказамъ и указаніямъ Нерсеса Самсоновича, не одинъ капиталъ появился благодаря ему, не одинъ разъ оттирали его отъ выгоднаго дѣла, имъ же указаннаго. Чудакъ махалъ рукой и, говоря: "имъ больше надо" -- уходилъ прочь. Оттого, до конца жизни, онъ и оставался маклеромъ тѣхъ, больше надо,-- честнымъ маклеромъ, но совсѣмъ не похожимъ на своего прусскаго собрата.