Онъ говорилъ о скупщикахъ и перекупщикахъ разнаго судового и рыболовнаго промысловаго имущества, для которыхъ базаромъ былъ цѣлый огромный край -- треугольникъ многоводной волжской дельты, а центромъ, фокусомъ дѣятельности -- Астрахань, куда стекалось все: паруса, канаты, такелажъ, цѣпи, якоря, сѣти и снасть, невода и тысячи предметовъ, относившихся сюда, начиная отъ грошоваго ножа или багра, до цѣлаго промысловаго заведенія, въ полномъ составѣ. Смерть, тяжкая болѣзнь, разстройство дѣлъ, нужда, перемѣна профессіи и мало ли что еще -- заставляло продавать все это за четвертую, а не то и за десятую часть стоимости. Развѣ здѣсь не было возможности начать дѣло какъ съ десятками, такъ и съ тысячами рублей? Зурабековъ приводилъ примѣры и указывалъ людей успѣшно занимавшихся такими дѣлами. Въ одномъ Горянскомъ ряду сотни лицъ обдѣлывали только эти дѣлишки. Что касается сбыта, то потребность въ такихъ предметахъ гдѣ же насущнѣе, какъ не въ краѣ, который живетъ и дышетъ по преимуществу рыболовствомъ и судоходствомъ.
Онъ говорилъ о самомъ рыболовствѣ и рыбной торговлѣ, о добываніи и торговлѣ солью, о судоходствѣ и судостроеніи, о лѣсной торговлѣ, огромномъ бондарномъ дѣлѣ и о сотнѣ такихъ же, свойственныхъ городу.
Однимъ словомъ, передъ изумленнымъ Петромъ внезапно распахнулся міръ такой всесторонней и общедоступной дѣятельности, что у него захватывало дыханіе при одной мысли о возможности забрать со временемъ добрую долю ея въ свои, брехуновскія, руки.
Однако, внимательно выслушавъ старика, онъ все-таки задумался. Съ горькимъ сожалѣніемъ онъ видѣлъ, что Зурабековъ, правда, указалъ ему сотни доступныхъ занятій -- грошевыхъ, рублевыхъ и сторублевыхъ, но что и такія были ему только по карману, а не по знанію дѣла. "Вотъ, хошь бы арбузъ, на что ужь всякая баба знаетъ, а ты нѣтъ. Вѣдь его мало того -- дешево купить, а еще и умѣть выбрать надо". Когда онъ подѣлился своими сомнѣніями съ собесѣдникомъ, тотъ широко раскрылъ глаза и расхохотался весело и громко'.
-- Ай молодецъ! Вотъ молодцу!-- кричалъ онъ, хлопая себя по колѣну.-- Сказывай пожалуйста, дѣла не дѣлаешь, какъ ево узнавать будё-ешь?... Али Богъ горшокъ обжигаетъ!
Затѣмъ долго еще разсказывалъ старикъ любопытному слушателю о своихъ похожденіяхъ и житьѣ-бытьѣ по берегамъ Каспія. Много выгодныхъ темныхъ дѣлъ, возможныхъ только въ нетронутой, чуть не первобытной глуши, прошло передъ внимательнымъ Петромъ, чуть ли не тотчасъ готовымъ летѣть въ эти заповѣдныя мѣста легкой и быстрой наживы.
Въ особенности прельщала его жадную душу безобразная эксплоатація полудикихъ жителей и кочевниковъ каспійскихъ прибрежій -- такими же дикими и кровожадными, но несравненно безстыднѣйшими торгашами, русскими, армянами и татарами, въ пустотѣ, безлюдьи и безвыходномъ положеніи населенія производившими свои торговые разбои и грабежи. Это было дѣйствительное Эльдорадо того мошенничествующаго ненасытнаго купецкаго міра, который въ Сибири опаиваетъ нашихъ инородцевъ водкой, а въ Сѣверной Америкѣ краснокожихъ дикарей ромомъ, и дѣйствуетъ повсюду съ одинакимъ успѣхомъ неудержимой заразы.
Примѣры, иллюстрировавшіе разсказъ, болѣе всего интересовали молчавшаго, но сочувствующаго Петра. Съ невыразимымъ восхищеніемъ слушалъ онъ, напримѣръ, разсказъ Зурабекова о какомъ-то гурьевскомъ казакѣ Васькѣ Калачовѣ, который на мукѣ, въ голодную зиму, отъ киргизъ чуть не капиталъ нажилъ, совсѣмъ даже и пальцемъ не шевеля. Воспользовавшись всеобщею нуждой въ хлѣбѣ, въ отрѣзанномъ зимой отъ цѣлаго міра Гурьевѣ-городкѣ, Калачовъ задержалъ у себя значительный запасъ муки, не продавая ее ни по чемъ православному люду, ломившемуся со слезами въ его двери, считая яко бы грѣхомъ брать съ христіанской души ту же разбойничью цѣну, которую самъ Богъ велѣлъ драть съ басурманъ-киргизъ. Цѣна эта превышала 25 руб. за пятерикъ дрянной ржаной муки, то-есть въ шестеро свою первоначальную стоимость. Послѣ этого имя Васьки такъ и осталось за Калачовымъ, несмотря на его богатство, особенно между старыми казаками.
Однако, несмотря на все это и на раздраженіе, съ которымъ говорилъ объ этомъ разбойничьемъ дѣлѣ Зурабековъ, Петру очень хотѣлось бы побывать хоть одну зимку на мѣстѣ Васьки Калачова, чтобы почувствовать въ собственномъ бумажникѣ вмѣсто двухъ или двухъ съ половиною тысячъ -- сразу пятнадцать. Къ счастію, Нерсесъ Самсоновичъ и не подозрѣвалъ впечатлѣнія своихъ разсказовъ на слушателя. Въ концѣ концовъ онъ даже пообѣщалъ найти хорошаго компаніона Брехунову, такъ какъ послѣдній, выслушавъ сотни указаній на дѣла разнаго рода, предстоявшія кругомъ, все-таки долженъ былъ сознаться, что, несмотря на всю ихъ несложность, онъ ни въ одномъ изъ нихъ не имѣлъ даже самыхъ скромныхъ свѣдѣній. "Правда, не боги горшки обжигаютъ,-- думалъ онъ, разставаясь съ Нерсесомъ Самсоновичемъ,-- а безъ умѣлаго человѣка не обойтись и здѣсь".
-----