Когда санки выбрались на ровный зеленоватый ледъ, едва прикрытый снѣгомъ, и сопровождавшій ихъ дубленый полушубокъ забрался въ нихъ и откинулъ на спину грубый верблюжій башлыкъ, на свѣтъ показалось открытое лицо и сѣрые вдумчивые глаза Степана. Собаки тронулись ровной спорой трусцой по направленію къ Волгѣ.
По припасамъ, лежавшимъ въ саняхъ, можно было догадаться, что парень собрался и ѣхалъ блеснить {Блеснить -- ловить рыбу блесною. Ловъ этотъ зимній, подледный и часто очень добычливый. Блесна -- видъ оловянной рыбки, подъ которой подпаяна стальная удочка; сверху, у лесы, къ блеснѣ прикрѣпляютъ крошечный лоскутикъ алаго сукна, который, изображая собою какъ бы красныя перья рыбки, служитъ, разумѣется, для привлеченія вниманія мимо идущихъ хищныхъ породъ рыбы, каковы окунь и судакъ. Ихъ обыкновенно и блеснятъ.}.
Выѣхавъ изъ Бутуна на Волгу, сани повернули направо, къ сѣверу, мимо разснащенныхъ, вмерзшихъ во льду и скрененныхъ на берегу черныхъ ловецкихъ судовъ Эмбы, какъ говорится здѣсь, отдыхавшихъ теперь отъ понесенныхъ лѣтнихъ трудовъ, точно живая тварь, охваченная зимнею спячкой. Густая кайма высокихъ стройныхъ черныхъ мачтъ, реевъ и гафелей {Рея, гафеля -- деревянныя части, къ которымъ прикрѣплены верхнія стороны (верхи) парусовъ.}, точно лѣсъ, потерявшій листья, тянулся вдоль берега селенія, поражавшаго непривычною мертвенностью и тишиной.
Тамъ, гдѣ, обыкновенно, во дни долгой, яркой, веселой навигаціи, съ ранней зари до поздняго вечера, почти не прерываясь, стоялъ стукъ, шумъ, гамъ и говоръ голосовъ, теперь ясно слышался только одинокій жидкій звукъ колокольчика, да монотонное мѣрное звяканье бляхъ на собакахъ, прибавлявшихъ рыси и быстро уносившихъ впередъ легкія сани съ задумчивымъ сѣдокомъ.
Мимо бѣжали сѣнная пристань, неуклюжіе пивоваренные заводы, впереди, вправо, раздвигалось широкое, точно скатерть ровное и бѣлое, ложе водной Балды, а Степанъ тоскливо смотрѣлъ куда-то въ недосягаемую даль сѣвернаго горизонта и не замѣчалъ ничего вокругъ. Рѣдкая здѣсь настоящая русская зима невольно напоминала парню о далекомъ сѣверѣ и родимомъ селѣ, теперь, вѣроятно, давно отпѣтомъ вьюгами и погребенномъ въ бѣломъ саванѣ метелями зимы -- и, странное дѣло, усопшая природа казалась ему вдвое милѣй и дороже въ своемъ бѣдномъ, строгомъ, грустномъ нарядѣ и гробовомъ безмолвіи. Какое-то странное чувство сыновней жалости, тоски и любви сжимало сердце Степана при видѣ застывшей, молчаливой, холодной груди матери -- родимой земли.
Да, Степанъ болѣзненно тосковалъ въ это время. Если даже въ послѣдніе дни жизни у Вязовыхъ, въ родственно теплой, благодатной семьѣ дѣда, грусть о родномъ домѣ и родимомъ сердцѣ все больнѣй и властнѣй захватывала мысли парня, то теперь, когда онъ былъ одинокъ въ полнѣйшемъ смыслѣ слова, неутолимая жажда близкой теплой души не давала ни мѣста, ни покоя въ конецъ осиротѣвшему сердцу бѣдняка. Теперь только вполнѣ понималъ онъ, какъ безотрадна и тяжела жизнь безъ привязанностей.
Не видя, куда обратиться, къ нему преклонить свою голову, къ кому прильнуть привязчивымъ сердцемъ, чудакъ выпросилъ у дѣда двухъ собакъ, съ которыми успѣлъ болѣе сдружиться на охотѣ и дома, и, вотъ, теперь эти псы съ третьимъ товарищемъ несли его вверхъ по Волгѣ и по знакомой дорогѣ поворотили въ Балду.
Городъ синевато-сѣрой, неясною грудой силуэтовъ поднимался вправо, на ясномъ горизонтѣ, только-что озаренномъ солнцемъ. Только кресты колоколень жарко и весело горѣли въ опаловомъ туманѣ морознаго утра. Уже городъ начиналъ скрываться, когда въ чистомъ плотномъ воздухѣ разлился густой отдаленный благовѣстъ къ ранней обѣднѣ. Очевидно, былъ праздникъ.
Степанъ, снялъ шапку и перекрестился на мелькавшій между черными голыми деревьями соборъ. Вскорѣ мертвая тишина и совершеннѣйшее безлюдье оставили его одинъ на одинъ съ его думами.
"Вотъ,-- инстинктивно и горько, съ первымъ ударомъ колокола, бросилось ему въ голову,-- у людей праздникъ, а ты што? Некому тебѣ ни радостнаго добраго слова сказать, некому ни тоски раздѣлить, ни въ горькія темныя минуты теплымъ, роднымъ сердцемъ поболѣть и посочувствовать. Одинъ, какъ перстъ... Самъ себѣ долю выбралъ, самъ и неси" -- съ какимъ-то злорадствомъ отнесся въ себѣ парень, ища выхода изъ нестерпимаго положенія, въ которомъ начиналъ винить одного себя.