Послѣ болѣзни, совершенно нежданной, и ничего неслушающаго чувства, которое вырвалось изъ тайника души дѣвушки и было подслушано Степаномъ, ему не оставалось ничего болѣе, какъ бѣжать куда бы то ни было изъ дорогого дома. Онъ рѣшилъ это еще въ постелѣ и исполнилъ, какъ только нашелъ силы встать; но все это случилось такъ неожиданно и внезапно, такъ эксцентрично и противно логикѣ жизни, что несчастный первое время чувствовалъ себя въ Астрахани, куда перебрался, до того разбитымъ физически и нравственно, точно сброшенный съ высокой колокольни. Безжалостное, невольное, ничѣмъ не заслуженное одиночество при этой боли тѣла и души невольно заставляло парня на окружающее, смотрѣть какъ на могилу, а на собственную горенку -- какъ на тѣсный, глухой гробъ.
Хотя Степанъ и радъ былъ промѣнять городское движеніе на самую непроходимую тишь и глушь, но въ малознакомыхъ черняхъ дѣваться было ему некуда, найти подходящую квартирку трудно и, вотъ, онъ не избѣгъ Астрахани, гдѣ нанялъ себѣ дешовую горенку на селеніи, у старика ловца, знакомаго ему еще по Эмбѣ. Стариковъ было двое -- мужъ и жена, которые въ близкія отношенія съ жильцомъ не вступали, считая его за нелюдима, да и сдѣлать это, правду сказать, было не легко, такъ какъ Степанъ какъ-то вдругъ смолкъ, замеръ и затворился въ себѣ съ переѣздомъ въ Астрахань. Цѣлые дни и долгіе вечера по буднямъ сидѣлъ онъ, уткнувшись въ работу, тихо напѣвая и думая,-- онъ трепалъ поводцы и прививалъ уду { Трепать поводцы -- готовить ихъ къ прививкѣ уды. При прививкѣ верхній, прямой конецъ (стержень) желѣзнаго крючка уды вкладывается въ средину нижняго трепаннаго конца пеньковаго поводца и туго-натуго окручивается и захлестывается (прививается) тонкою, во крѣпкою бичевкою -- пряжею. Пряжа въ водѣ разбухаетъ и не поддается даже усиліямъ такой рыбы, какъ бѣлуга.}, готовя снасть къ вешнему лову; а по праздникамъ, какъ сейчасъ, закладывалъ неразлучныхъ, весело визжавшихъ и лаявшихъ друзей въ сани и спѣшилъ оставить чужой нелюбимый городъ далеко позади себя.
Къ счастію, странное, но теплое чувство, какое-то родственное чувство природы, никогда не оставляло Степана. Оставаясь глазъ на глазъ съ ней, парень чувствовалъ около себя точно тихое біеніе того родного сердца, котораго недоставало ему между людьми. Этому скромному тайному другу онъ не боялся и не стыдился повѣрить всего себя, со всѣми своими пороками, страстями и слабостями, чего не сдѣлалъ бы ни передъ кѣмъ изъ людей. Ни передъ кѣмъ! Онъ инстинктивно чувствовалъ, что плакатъ и смѣяться, такъ же непритворно, какъ младенцу на груди матери, можно только на груди матери-земли, на лонѣ природы.
Вотъ и теперь хотѣлъ онъ припасть къ ней поближе, потѣснѣй прильнуть къ ея замеревшему, иззябшему сердцу. Это живое отношеніе ко внѣшнему одухотворенному міру, невозможное въ грубой меркантильной средѣ, не было ли молитвою своего рода въ простой безхитростной душѣ?
Естественно, что нравственно истомленный, уставшій бѣдняга искалъ мира, тишины и безлюдья совершенно невольно, инстинктивно, не мудрствуя лукаво, зачѣмъ они ему. Его, просто, звало, тянуло, толкало въ этотъ тихій, безобидный міръ, какъ рыбу въ воду, какъ птицу въ воздухъ, какъ мотылька на свѣтъ. Онъ чувствовалъ себя лучше и отдыхалъ тамъ -- вотъ и все.
Вотъ и теперь, какъ скоро впереди потянулась, извиваясь, знакомая одинокая дорога -- жила рѣки, сочившаяся къ морю подъ бронею блѣдно-зеленоватаго льда, какъ скоро черные, безлистые скелеты деревьевъ, точно указывая путь, густо столпились въ берегамъ ея, безконечною аллеей теряясь вдали,-- у Степана что-то будто отвалилось отъ сердца и ему стало дышаться легко. Весело и бодро онъ смотрѣлъ кругомъ и, какъ ребенокъ, вырвавшійся на волю, интересовался всѣмъ, что попадалось по пути и разнообразило бѣдную скудную природу, теперь вдосталь смятую и обнаженную грубыми, холодными, безкровными ласками блѣдной, чуждой, суровой зимы. Вотъ она, бѣдная: померкли очи, замкнуты уста, поблѣднѣли и сбѣжали яркія теплыя краски съ лица... Ни тепла, ни свѣта, ни движенія.
Не на чемъ было и вниманія остановить: старая, знакомая, унылая картина -- зимняя спячка цѣлаго края, еще недавно полнаго энергіи и неутомимой дѣятельности. На встрѣчу попадались рѣдкія сани подгородныхъ и чернёвыхъ { Черневые здѣсь въ смыслѣ ближнихъ въ морю, выбѣгающихъ въ него и зимою, въ противоположность верховымъ, которые зимою въ морѣ не ловятъ.} ловцовъ, спѣшившихъ захватить праздникъ въ городѣ, или небольшіе караваны черномордыхъ заиндивѣвшихъ киргизскихъ верблюдовъ, шедшихъ лѣнивою мѣрною поступью другъ за другомъ, гуськомъ, и поднимавшихъ страдальческій, боязливый крикъ, какъ скоро попадали на гладкій, обнаженный ледъ и чувствовали себя безпомощными {Въ виду мягкой обнаженной ступни животнаго, къ которой, впрочемъ, въ исключительныхъ трудныхъ случаяхъ подвязываютъ даже бузлуки -- видъ маленькихъ эллиптическихъ желѣзныхъ подковокъ, обыкновенно употребляемыхъ людьми во время работъ на льду, наприм. тяги неводовъ.}. На рѣдкихъ ватагахъ почти все было пусто и заперто, только неугомонныя собаки встрѣчали и провожали кровную тройку съ очевиднымъ намѣреніемъ перевѣдаться съ нею какъ слѣдуетъ, но, сообразивъ внушительный видъ храбро пріостанавливавшихся и рычавшихъ рысаковъ, считали за лучшее переговорить и переругаться съ путешественниками издали, лаемъ, чѣмъ хвастаться послѣ, что "наша взяла", и чувствовать -- увы!-- что "рыло въ крови".
Изрѣдка, кое-гдѣ, торчали въ небѣ жидкіе лѣса настороженныхъ на бѣлорыбицу сидёбокъ и темнѣли недавно пробитыя неводныя м а йны { Майна -- прорубь.}, около которыхъ поверхность утоптаннаго льда была залита свежеобмерзшей ниледью. Въ ней вмерзло многое множество мелкой брбсовой рыбы, сверкавшей золотистой и серебристой чешуей и кидавшейся въ глаза красными перьями теши и махалки { Перья теши и махалки -- грудныя, брюшныя и хвостовыя перья рыбы. Вмѣсто голова, о рыбѣ здѣсь говорится башка, вмѣсто хвостъ -- махалка. Сказать иначе было бы смѣшно и непонятно. Что это за хвостъ?... Не собака чай.}. Около хлопотали кучи взъерошенныхъ карогъ { Карга -- ворона.} и кричали неуживчивыя зеленокрылыя сороки. Вмерзшая рыба съ плеча выкалывалась здоровеннымъ карожьимъ молоткомъ-клювомъ изъ тонкаго слоя наледи или мастерски выщелушивалась на мѣстѣ. Только бѣлыя ребра, да, надо полагать, мало интересныя головы оставались во льду отъ этого завтрака. Поворачивая по излучинамъ Балды и Рычи { Рыча -- рѣка-рукавъ, отбрасываемый Волгою выше Балды, какъ и всѣ рукава, влѣво же.} туда и сюда, Степанъ мимоѣздомъ смотрѣлъ на все это, потомъ оно оставалось позади и опять смѣнялось тишиною и неподвижностью, не нарушаемыми ни однимъ живымъ существомъ. Развѣ изрѣдка и откуда-то издалека тихо долеталъ волчій вой, глухой лисій лай или внезапный крикъ, чѣмъ-то удивленнаго или испуганнаго, фазана, неумѣющаго обуздать нервовъ -- не подать голоса и не открыть своего присутствія.
Наконецъ, должно-быть сани прибыли къ мѣсту назначенія, потому что умныя лошади круто повернули, остановились и, безъ церемоніи, поспѣшили сѣсть, ни мало не стѣсняясь своею сбруей и хозяиномъ.
-- Што? Здѣсь, значитъ?-- удивился, внезапно выведенный изъ задумчивости, Степанъ.-- Дальше не поѣдемъ?-- спрыгивая съ саней, съ улыбкою, ласково продолжалъ обращаться онъ къ сѣвшимъ.