Въ отвѣтъ тѣ быстро и тяжело дышали, высунувъ красные языки, точно хотѣли сказать: "на-ка, посмотри!"
-- Ну, ну, хорошо ужь, ладно,-- вижу. Будь по-вашему: здѣсь такъ здѣсь,-- добродушно соглашался онъ, осматривая давно знакомое мѣсто.-- Будетъ ли только рыба-то?
Собаки нервно, но очень кстати, завозили хвостами по мелкому снѣгу, точно говорили: "да ужь не сомнѣвайся,-- будетъ!"
Въ этомъ родѣ разговоръ продолжался и далѣе -- и, по-истинѣ, могъ бы изумить посторонняго наблюдателя. По крайней мѣрѣ тотъ не могъ не прійти къ тому заключенію, что какъ безхвостый, такъ и безсловесныя тутъ понимали другъ друга въ совершенствѣ и что никакого иного междуживотнаго языка имъ не требовалось.
Бесѣдуя такимъ образомъ, Степанъ поднялъ внимательныхъ собакъ и отвелъ сани въ сторону, ближе къ правому берегу, двухсаженнымъ яромъ поднимавшемуся надъ уровнемъ рѣки. Прежде всего онъ распрягъ собакъ, потомъ досталъ изъ саней пешню, облюбовалъ мѣсто и принялся бить во льду майну для лова. Стекловидные острые осколки льда, точно брызги, летѣли по сторонамъ. Дѣло было не минутное: около трехъ четвертей пришлось добиваться до воды,-- такъ уросъ ледъ. За то, только-что появилась, она моментально кинулась вверхъ, точно подъ давленіемъ этого ледянаго пресса, пока не сравнялась съ его поверхностью. Когда Степанъ, опрокинувъ вверхъ дномъ какой-то окоренокъ или пересѣкъ, усѣлся надъ прорубью и зюзьгой очистилъ ее отъ мелкаго льда, пока размоталъ, оправилъ и опустилъ блёсны въ воду, было уже не рано.
Серебряныя рыбешки блёсенъ закрутились и заколебались въ зеленовато-прозрачной водѣ. Собаки разлеглись кругомъ. Степанъ всматривался въ давно знакомыя окрестности, преображенныя глубокимъ, полнымъ зимнимъ уборомъ. Воцарилась полнѣйшая, ничѣмъ не нарушаемая, тишина,-- отчетливо слышалось даже ровное дыханіе засыпавшихъ собакъ...
Рыба клевала съ остервенѣніемъ. Вниманіе ловца было поглощено, пока бочонокъ съ водою не началъ полнѣть живою рыбой, а въ саняхъ не появилось кучи замерзшихъ, замерзавшихъ и еще трепещущихъ окуней и судаковъ со страшно открытымъ зѣвомъ и перьями, поднятыми ужасомъ агоніи, точно они всѣмъ видомъ своимъ силились вскрикнуть: "Проклятіе, мерзнемъ!!" А безжалостный морозъ, сверкая серебрянымъ прахомъ, кристализовалъ все это, несмотря на солнце, начинавшее опускаться въ голубомъ небѣ.
При взглядѣ на ловца можно было подумать, что онъ тоже застылъ,-- такъ неподвиженъ и глухъ къ окружавшему онъ былъ. Лицо его такъ преобразилось тоской, глаза остеклянѣли и терялись гдѣ-то въ дали, онъ до того утратилъ всякое сознаніе настоящаго, что напрасно дергала изъ рукъ его блёсны нетерпѣливая рыба. Иныя сцены, иная природа, иные люди окружали его,-- когда-то ожесточенно отвергнутыя и покинутыя мѣст а и сердц а.
Теперь передъ нимъ, на закатѣ, мигая подслѣповатыми оконцами, чуть виднѣется деревенька, затерянная межъ лѣсистыми холмами и снѣжными сугробами, насыпанными своевольною зимой. Узкая, едва проторенная дорожка, извиваясь, ползетъ туда. Пусто на улицѣ, окутаны теплыя, душныя, темныя избы, только дѣдушка-морозъ ходитъ и постукиваетъ въ сосновыя стѣны, наказывая хозяйкамъ брать телятъ и поросятъ въ избы. Тускло мерцаетъ лучина въ свѣтцѣ и раскаленный нагаръ шипя падаетъ въ воду, да веретенья жужжатъ, суча и набирая бѣлую нитку, подъ пѣсню, подъ родимую безконечную пѣсню, щемящую сердце. Поетъ женщина надъ свѣтлою, кудрявою головенкою сына, поетъ про милаго дружка, ихъ забывшаго въ чужедальней сторонѣ. Степанъ слышитъ эту пѣсню, слышитъ и не подозрѣваетъ слезъ, которыя катятся и стынутъ на его холодномъ лицѣ. А рядъ видѣній идетъ впередъ, дальше и дальше, все слаще и больнѣе бередя и терзая одинокое сердце, пока немилая, чуждая дѣйствительность не сдавитъ его безпощадною рукой. Твердая рѣшимость идти домой за женой складывалась въ Степанѣ все сильнѣй послѣ такихъ видѣній,-- свѣтлокудрая головенка не давала ему спать.