Въ это время дождь припустилъ должно-быть сильнѣе, потому что сдѣлался слышнѣй. Брехуновъ спустилъ ноги съ дивана и сѣлъ, опустивъ голову на руки. А дождь шелъ не переставая, каждою каплей падая въ продрогшее сердце, больное неутолимой, обманутою жаждой наживы,

Брехуновъ слушалъ-слушалъ, думалъ-думалъ, безцѣльно и безпомощно, потомъ всталъ, зажегъ свѣчу, изъ фляжки Зажилина налилъ себѣ полный стаканъ водки, которой не пилъ до того, и проглотилъ ее залпомъ.

-- Лей, лей!-- потрясъ онъ кулакомъ туда, откуда падалъ дождь, и нехорошо и злобно выругался.

-- Человѣкъ предполагаетъ, а Богъ располагаетъ,-- покорнымъ и убитымъ голосомъ выговорилъ Зажилинъ.

-- Ну, нѣтъ! Посмотримъ еще!... Лей, такъ твою... все одно!... Семь бѣдъ -- одинъ отвѣтъ!

Онъ потушилъ свѣчу и брякнулся на диванъ такъ, что тотъ хрястнулъ и пискнулъ, точно придавленный.

-----

Долго говорить о разрѣшеніи всей этой исторіи, кажется, нечего. Блестящее предпріятіе кончилось полнѣйшимъ фіаско. Чѣмъ свѣтъ, поутру, пришли сказать, что судака надо скорѣе убрать, что ледъ сталъ садиться и на немъ выступаетъ вода. Пришлось покидать его кое-какъ на грязный берегъ, гдѣ онъ напрасно валялся еще дня три-четыре, пока его не изрѣзали на молосолъ и не посолили въ тары. Продали его уже позже, зимою, на Урюпинской ярмаркѣ и, принимая въ соображеніе расходы, провозы, уборку, провѣсъ, пропажу, полежалое и т. п., разумѣется, съ убыткомъ. Еще хуже вышло дѣло съ поставкою хлопка. Дождливая погода, испортила всѣ пути сообщенія и прежде всего, разумѣется, зимній санный путь. Фрахты вздорожали, извощиковъ не было, а неустойка росла да росла. Пошло судбище съ отправителями, которые не хотѣли платить, и съ извощиками, которымъ нечего было платить. Однимъ словомъ, паденіе было полное и Брехуновъ былъ радъ-радёхонекъ, что кое-какъ, хотя голъ какъ сок о лъ, ушелъ отъ этого дѣла и миновалъ каменнаго мѣшка. О благопріобрѣтенномъ капиталѣ нечего было и говорить. Никто и не видалъ, какъ самъ онъ вернулся въ Астрахань; никто и не замѣтилъ, Какъ пропалъ изъ вида. "Повадился кувшинъ по веду ходить..." Рѣдко, очень рѣдко вспоминалъ его кое-кто.

Хуже всего неудача эта отразилась на нравственной сторонѣ самого Брехунова. Она сразу отняла у него лучшее его качество -- ту энергію, на которую, нельзя не признать, онъ былъ дѣйствительно способенъ, хотя она чаще проявлялась въ немъ какъ вспышка, какъ результатъ увлеченія дѣломъ, а не настойчивости въ немъ. Ударъ показался ему такъ неожиданъ, неразуменъ и силенъ, какъ свалившійся на голову съ карниза кирпичъ,-- такъ-же обиденъ и такъ же мало заслуженъ. Онъ махнулъ рукой на все, ожесточился и началъ зашибаться, опускаясь все ниже и ниже и погрязая въ той средѣ, которую зовутъ подонками общества. Можно было подумать, что онъ потерялъ интересъ ко всему, еслибы не насмѣшки надъ его послѣдней половой за бенефисомъ, которыя выводили его изъ себя и часто, просто-напросто, дѣлали звѣремъ, особенно подъ пьяную руку. Чувство задѣтаго дьявольскаго самолюбія тотчасъ вставало въ немъ на дыбы, какъ дикая необузданная лошадь, незаслуженно получившая шпоры. Онъ очень хорошо зналъ, чего стоили люди, которые теперь смѣются надъ нимъ, и что сталось бы съ ними въ случаѣ его успѣха, въ случаѣ замѣны одного неразумнаго, противозаконнаго обстоятельства другимъ, болѣе вѣроятнымъ, дождя -- морозомъ. "Подлецы! Халуи успѣха!!" -- рычалъ и думалъ онъ со скрежетомъ зубовъ. Какъ низко ни палъ онъ, онъ рѣшился добиться такого успѣха во что бы то ни стало,-- добиться, еслибы для этого пришлось вырѣзать младенца изъ чрева матери или задушить беззащитную старуху. Онъ самъ не замѣчалъ, какъ становился все въ болѣе враждебныя, въ волчьи отношенія въ обществу. Вино еще бередило его жолчь, волновало и взбалтывало гнѣвъ, и въ эти минуты онъ самъ не поручился бы, что могъ сдѣлать.

Что онъ дѣлалъ, чѣмъ существовалъ въ это время, трудно опредѣлить. Кажется, рыскалъ, какъ голодный волкъ, высматривая добычу. По крайней мѣрѣ его видалъ кое-кто въ такой волчей компаніи.