Изумленный парень обернулся въ сторону нежданнаго друга, сомнѣваясь еще, по его ли адресу посланы эти любезности. Къ величайшему изумленію, его старый баржевой спутникъ, котораго даже прозвище вылетѣло у него изъ головы, оралъ прямо передъ нимъ, добродушно и дружелюбно улыбаясь.
Отъ такой перемѣны въ человѣкѣ, добрякъ совершенно растерялся и, не зная, какъ отнестись въ встрѣченному и его наружному радушію, онъ было объяснилъ все это себѣ масленицею и молчалъ, переминаясь на мѣстѣ.
-- Што-жь это, братъ, загордился видно?... Старыхъ друзей не узнаешь?... Аль богатъ нонѣ сталъ, а?-- весело и добродушно подсмѣивался Брехуновъ, натягивая на себя баранью шкуру, чтобы прикрыть волчьи зубы.
Степанъ попалъ на эту уду и смѣшался вдосталь. Онъ сталъ неловко, оправдываться, самъ не зная въ чемъ, и только путался.
Брехуновъ расхохотался самымъ чистосердечнымъ, теплымъ смѣхомъ и потрепалъ пріятеля дружелюбно но плечу.
-- Ну, ну!... Ахъ ты чудакъ, а!.. Вижу ужь, вижу -- та же все добрая душа, та же!... Тотъ же все настоящій человѣкъ, значитъ. Ну, пошутилъ я, право слово пошутилъ. Дай, думаю, я ево, для масляной, значитъ... Али я повѣрю, што ты стараго пріятеля забудешь?... Ни въ жизнь. Ахъ, ты!-- съ видомъ упрека покачалъ онъ головой.
Тутъ пріятели разговорились о томъ, о семъ, какъ вдругъ Брехуновъ спохватился.
-- Ахъ, што-жь это мы тутъ на улицѣ-то стоимъ, а? Ахъ я, дурень, право дурень! Пойдемъ, братъ, пойдемъ ко мнѣ,-- къ блинамъ къ самымъ попадемъ и чайку...
-- Нѣтъ, много доволенъ... Мнѣ домой пора.
-- Што ты! Куда?... Въ кои-то вѣка встрѣтилъ. Нѣтъ, нѣтъ, нельзя такъ-то! Не по-божески это.