На утро, гость еще спалъ, когда у Степана зашевелились, поднялись и совсѣмъ изготовились въ путь. Оставалось только расшить паруса, красиво подвязанные буфами у реевъ (подшитые, по выраженію моряковъ).
Пришло время, посидѣли, помолились иконамъ святымъ -- и Арика, какъ мертвая, повисла на шею мужа. Она задохнулась, не могла выговорить слова, даже рыдать не могла. Она только вскрикнула отрывисто и глухо и -- замолчала; только тѣло несчастной трепетало и вздрагивало. Каждую секунду казалось, вотъ вырвется страстный, пронзительный вопль, но его не было. Даже зубы бѣдней судорожно сжались. Никогда еще не видалъ Степанъ ничего подобнаго. Онъ не зналъ, что дѣлать, и растерялся какъ малый ребенокъ. Съ чувствомъ необъяснимой жалости онъ обхватилъ жену и притянулъ къ себѣ Гриню, точно думалъ имъ смягчить ея горе. Всѣ въ слезахъ, долго они стояли такъ. Въ немъ внезапно, Богъ вѣсть откуда, явилось такое непобѣдимое чувство тоски и состраданія, что потребуй у него тогда Арина, чтобъ онъ остался, онъ бы, кажется, сдѣлалъ это, какъ оно ни смѣшно и ни безумно казалось въ обыденной ловецкой жизни.
-- Ариша,-- тихо наклонился, онъ къ ней,-- Ариша!
Она подняла голову съ его мокраго плеча, облитаго слезами, и взглянула ему въ лицо.
-- Ариша, ты, пожалуй, ужь возьми Гришу-то, коли непереносно тебѣ,-- пущай съ тобой останется...
Мальчикъ услыхалъ и заплакалъ,-- ему очень хотѣлось идти съ отцомъ, къ которому онъ, чѣмъ дальше, все крѣпче приросталъ сердцемъ.
Горькіе глаза матери обратились на него; она тихо покачала головой и, безпомощно махнувъ рукой, упала на колѣна.
-- Ступайте, ужь ступайте,-- чего тутъ!...
Черезъ пять минутъ фокъ взлетѣлъ по мачтѣ и, окрашенный встающимъ розовымъ солнцемъ, напружился, словно зобъ фламинго, и потянулъ къ морю. За нимъ поднялся гигантскій топъ и заколыхался въ небѣ. Арина не видала ничего этого.
-----