Совсѣмъ съ другой точки зрѣнія смотрѣлъ на это вопіющ ѣ е дѣло прокуроръ, которому были извѣстны всѣ мелочи, вся суть его, чѣмъ далѣе, тѣмъ яснѣе и убѣдительнѣе говорившая о виновности и прикосновенности къ нему Брехунова. Показанія Брехунова и рабочихъ, бывшихъ съ нимъ весною въ морѣ, не только разнились одно отъ другого, но часто всѣ противорѣчили между собой. Даже на такіе простые и естественные вопросы слѣдователя: "куда они пошли по выходѣ въ море, что дѣлали и гдѣ бала потомъ и откуда возвратились въ Астрахань?" -- получились такіе разнорѣчивые отвѣты, что доказывали только то, что въ нихъ нѣтъ слова правды, а лишь одинъ невообразимый сумбуръ. Послѣ очной ставки, на которой всѣ нелѣпыя показанія работъ Петръ объяснилъ злобою на себя и злонамѣренными подученіями враговъ, пріятелей разсадили въ отдѣльныя клѣтки, но, къ сожалѣнію, въ одномъ и томъ же общемъ садкѣ острога.

Пока то да сё, а неугомонное время шло впередъ и дѣломъ успѣло заинтересоваться не только общество, но оно дошло и до губернатора, котораго заинтересовало вдвойнѣ, такъ какъ выслушивалось имъ отъ двухъ лицъ съ совершенно различными взглядами на него. Одно слышалъ онъ отъ прокурора, другое отъ жандармскаго полковника, и оно получало отъ этого своего рода разнообразіе, чрезвычайно интриговавшее вниманіе его превосходительства.

Даже мнѣніе общества раздѣлилось отъ этого антагонизма между властями, и тогда какъ одни считали Брехунова за несомнѣннаго преступника, другіе видѣли въ немъ только человѣка невинно пострадавшаго, вслѣдствіе стеченія запутанныхъ обстоятельствъ.

Въ довершеніе всего, обвиняемые не только не винились, но и показанія свои взяли назадъ, замѣняя ихъ все болѣе сходными между собою и однообразными, пока, слово-въ-слово, не стали говорить одного и того же. Въ этомъ, по крайней мѣрѣ, была видна польза острожнаго заключенія. Рабочіе сознались, что первыя свои показанія дѣлали дѣйствительно по злобѣ на хозяина.

А время все шло и дѣлу не видѣлось конца.

Оно, разумѣется, изъ устъ въ уста ловецкаго населенія, разлилось по всей дельтѣ, точно масло по водѣ. Сотни лодокъ, приходившихъ и уходившихъ изъ города, уносили вѣсть о немъ далеко по окрестности и взамѣнъ привозили новые, болѣе или менѣе опредѣленные, слухи.

Такъ, разсказывали о двухъ мимошедшихъ ловцахъ-товарищахъ, которыхъ мертвый штиль заставилъ ночевать близъ того мѣста, гдѣ, по показаніямъ, должна была стоять на лову Степанова посуда. И дѣйствительно, еще засвѣтло, такъ какъ заштилѣло въ вечерни, не совсѣмъ вдалекѣ, въ остъ-зюйдъ-остѣ, они видѣли посуду съ подчалкомъ. Ночью было тихо, какъ въ могилѣ, и одинъ изъ товарищей, которому не спалось, часто выходилъ на палубу, чтобы посмотрѣть, не дышетъ ли (дуетъ тихо) откуда. Каково-жь было его изумленіе, когда, вмѣсто вѣтра, крикъ, вопля и стукъ, точно смертная драка, донеслись до него съ мѣста стоявшей посуды. Онъ не утерпѣлъ, чтобы не разбудить товарища; однако дѣлать было нечего,-- мертвый мракъ и штиль не позволяли тронуться съ мѣста, чтобъ узнать, что тамъ такое. Объ этомъ нечего было и думать,-- въ пяти саженяхъ нельзя было найти судна. Еще сильнѣйшее изумленіе готовилось имъ утромъ, когда, проснувшись, на мѣстѣ стоявшей посуды они не увидали ничего, ровно ничего, кромѣ недвижнаго, едва дышавшаго, моря. О томъ, что слышали и видѣли сани, они не повѣрили бы никому,-- уйти судну, по ихъ словамъ, было некуда и нечѣмъ. Было это въ ночь на тридцатое апрѣля, потому что 1-е мая они встрѣтили близъ Камызякскаго банка {Камызякъ -- рѣка, рукавъ Волги, впадающій въ море и замѣчательный казенными милліонами, положенными на дно его ради углубленія фарватера, нисколько не углубленнаго. Къ сожалѣнію, въ Россіи много такихъ достопримѣчательныхъ мѣстъ. Интересна бы статистика ихъ.}. Время это соотвѣтствовало соображеніямъ Степанова лоцмана и показаніямъ ловца, дѣйствительно пившаго чай на посудѣ перваго.

Надо ли говорить, что перенесла въ теченіе послѣднихъ мѣсяцевъ Арина? Это была пытка въ жесточайшемъ смыслѣ этого слова,-- пытка безжалостная, непрерывная, дававшая матери и женѣ рѣдкія минуты надежды только затѣмъ, чтобы не убить ее сразу и продолжать свою дикую, звѣрскую, бѣшеную забаву живымъ, трепещущимъ женскимъ сердцемъ. Искренне и не разъ баба молила себѣ смерти и, увы, роптала на неслышавшаго молитвы. Вмѣсто солнца, такъ ярко освѣтившаго ея послѣдніе годы, теперь наступилъ такой непроглядный мракъ, что она не видала себя и ничего кругомъ. Напрасно дѣдъ указывалъ горемычной на ея улыбавшуюся дочку,-- улыбка эта горячими клещами рвала сердце матери, напоминая мужа и Гриню... Гриню?!. Господи! Зачѣмъ она не оставила хоть его?... По цѣлымъ часамъ теперь сидѣла она неподвижно, въ окружавшей тьмѣ, не видя ничего, кромѣ далекаго, темнаго, волнующагося моря -- огромной водной могилы, гдѣ лежатъ они безъ креста, безъ молитвы, безъ думы о ней горемычной,-- каково-то ей?..

Баба рисковала сойти съ ума, еслибъ ее не свалила горячка. Было тутъ хлопотъ дѣду и ея тёскѣ, Аришѣ, которые поселились съ нею на время болѣзни.

-----