-- Ишь ты! На свои-то дѣла память у него самая короткая.
-- Помнить-то нечего такого!... Зубоскальство одно.
-- Иванъ Иванычъ, да скажи хоть ты! знаешь, чай, что они такое натворили?-- приступаетъ пиджакъ.
-- Сказать-то, пущай, отчего не: сказать, да дѣло-то не больно ловкое. Не даромъ запирается Семенъ... Уголовщина!
За печью поднимается неясное рычаніе, пересыпаемое отмѣнною руганью словъ и сдержаннымъ хохотомъ Андрюшки.
-- Что-ль это, Семенъ? Видно не любишь?... Нечего сердиться-то, мы не доказчики, рѣшаетъ Аверьянъ Александровичъ, подливая масла въ огонь. Рычаніе дѣлается все явственнѣе, ругань рѣзче и выразительнѣе. Ясно, что тронуто больное мѣсто дяди Ceмeнa.
-- Нечего тутъ съ нимъ! Сказывай, что это они дѣлали?... Сказывай! Онъ будетъ ругаться, а мы что ему за потатчики?-- съ искуственнымъ азартомъ и сердцемъ рѣзко; обратился Аверьянъ Александровичъ въ Ивану Ивановичу.
-- Разсказать-то я тебѣ въ ихнемъ дѣлѣ ничего не могу, -- мудреное больно.
-- То-есть какъ же?
-- Да вотъ, нашински-то дѣла я тебѣ всѣ, какъ слѣдуетъ, растолковалъ -- какъ, што и почему, а ихъ самъ квартальный не разберетъ, какинъ, то-есть, манеромъ... Да!