-- Да ты прежде скажи, что они сдѣлали-то?
-- Сказываютъ, тѣлушку огурцомъ зарѣзали.
-- Что?..-- Изумленіе Аверьяна Александровича было таково, что всѣ покатились со смѣху. За печью кто-то съ остервененіемъ плюнулъ.-- Самъ ты посуди, Иванъ Ивановичъ, развѣ это можно?...-- помолчавъ, сообразилъ онъ. -- На чемъ же они огурецъ-то точили, а?... И какъ они ее рѣзали?... Непонятно совсѣмъ.
-- Я тебѣ сказывалъ -- не понятно. Ужь песъ ихъ знаетъ, какъ тамъ они ее рѣзали, -- зарѣзали только... Да ты дядю Семена объ этомъ дѣлѣ спроси, -- ему лучше знать.
Доходившее до ярости раздраженіе Семена нерѣдко, во время разсказа этой исторіи, переходившее въ драку, давало понятіе о томъ, на сколько онъ любилъ ее. Несмотря на его солидные года, стоило на обѣдомъ показать ему огурецъ, даже безъ умысла попотчивать имъ или кивнуть на шедшую мимо телушку, чтобы произвести въ немъ припадокъ умоизступленія и сдѣлать его поступки совершенно невмѣняемыми. Вероятно, каждому изъ читателей случалось встрѣчать подобныхъ субъектовъ.
Такъ было и теперь. Вѣроятно, во избѣжаніе огуречно-телячей исторіи, онъ плюнулъ съ омерзеніемъ, крѣпко выругался и зашагалъ было прочь отъ собесѣдниковъ, но голосъ старика-хозяина остановилъ его.
-- Постой, постой! Куда ты, умная голова? Самоваръ-то кипитъ. Бери; иди въ каюту! Полно тебѣ объ телушкѣ-то убиваться... Андрюнька! свѣчу тамъ зажги.
Изъ тьмы появился пожилой, угрюмый, всклокоченный рабочій и, ворча, сталъ пробираться къ пыхтѣвшему самовару .
-- Тебѣ-то какъ не стыдно!-- укоризненно ворчалъ онъ, относясь въ хозяину.-- Старикъ почтенный, а зубы тоже скалишь!... Чѣмъ бы унять жеребцовъ-то, а ты самъ... Еще хозяинъ прозываешься... Ишь ржутъ! Чему обрадовались?...
Семенъ порывисто подхватилъ самоваръ, высоко поднялъ его и на проломъ двинулся къ каютѣ, словно намѣреваясь ошпарить хохотавшихъ собесѣдниковъ.