-- Вотъ дуракъ-то, право, дуракъ!-- послалъ вслѣдъ уходившему Петръ Дмитріевичъ.-- Ровно махонькій! Самъ любить на чужой счетъ языкъ чесать, а скажи ему про телушку или огурцомъ попотчуй, -- излаетъ тебя, хоть незнамый ему будь вовсе... Ну, всѣ и узнаютъ, что такой дуракъ!... Однако, гости честные, Николай Васильичъ, Аверьянъ Александрычъ, прошу покорно -- чайку! Въ каюту прошу, Иванъ Иванычъ, Василій Семенычъ!
Старикъ поднялся съ мѣста и исчезъ во мракѣ по направленію къ каютѣ. Сидѣвшіе, одинъ за другимъ, тоже разбрелись по темной палубѣ загроможденнаго судна, сначала едва различая окружавшее. Однако, съ каждымъ моментомъ, съ каждымъ шагомъ впередъ, глазъ все болѣе и болѣе привыкалъ къ темнотѣ, мало-по-малу выдѣляя предметы, еще недавно совершенно тонувшіе во тьмѣ. Мачты и стеньги трехмачтоваго судна прежде всего вырѣзались въ вызвѣздѣвшемъ небѣ: оснащенныя паутиною вантовъ, онѣ тихо колебались въ вышине, застя то ту звѣзду, то другую. Темная масса воды лѣнивою и крупною волной едва колебалась вокругъ судна. Было тихо, только якорный канатъ то, тихо напрягаясь, поднимался надъ водою, темными струйками стекавшей и падавшей съ него, то погружался, скрываясь въ ней вновь. Равномѣрные, сочные всплески его точно мѣрили ночь, воцарявшуюоя въ море. Послѣдніе огни гасли, послѣдніе уголья чуть рдѣли, покрываемые пушистымъ пепломъ, точно хотѣвшимъ сказать имъ: "спите!"... Несмотря на конецъ сентября, кое-гдѣ пѣлъ рѣдкій комаръ, -- значитъ, судно стояло въ черняхъ, окутанное тихой, теплой осеннею ночью.
Однако, свѣтъ изъ каюты скоро напомнилъ о чае и привлекъ бродившихъ по палубѣ внизъ.
Маленькая каютка, слабо освѣщенная стеариновою свѣчкой, была полна бѣлаго пара бурлившаго самовара, густо стлавшагося по низкому потолку и выползавшаго на вольный воздухъ. Прямо противъ входа кидался въ глаза столъ съ чайными принадлежностями. Самоваръ, приборъ, бѣлый калачъ, крендели, носящіе вверху { Вверху -- вверхъ по Волгѣ. Обыкновенно подразумѣвается средняя полоса Россіи.} имя баранокъ, тарелка съ икрою и другая съ печеною айвой. Слѣва, въ самой кормѣ -- темныя иконы съ тонкой восковою свѣчей, прилѣпленный къ одной изъ нихъ; справа -- жесткое старческое ложе хозяина, покрытое плотнымъ персидскимъ ковромъ; около стола -- два складные рѣшетчатые стула въ видѣ буквы X и небольшой красный сундучокъ -- тоже импровизованный стулъ -- все это составляло незатѣйливую обстановку каюты. Можно было подумать, что она не составляла постояннаго мѣстопребыванія старика, тамъ какъ онъ имѣлъ на Эмбѣ три такія посудины и нерѣдко переѣзжалъ съ одной на другую.
За чаемъ Звягинъ неоднократно покушался навести хозяина на предметы разговора, интересные для себѣ, особенно о прошлой жизни населенія, объ условіяхъ лова и т. п., но старикъ какъ-то туго подавался на это. Онъ ограничивался долгое время короткими, отрывочными отвѣтами, изъ которыхъ трудно было извлечь что-нибудь общее, имѣющее опредѣленную физіономію.
Этотъ странный, какой-то страдательный индифферентизмъ къ минувшему, даже къ собственной жизни, брошенной въ архивъ забвенія, къ сожалѣнію, слишкомъ часто приходятся наблюдать въ русскомъ народѣ, хотя не легко объяснить и оправдать его. Бѣдность ли и сѣрое однообразіе самой жизни, мало ли измѣнившіяся формы ея, наличные ли интересы, застящіе прошедшее -- Богъ вѣсть!... Кому не случалось встрѣчать стариковъ, пережившихъ часто цѣлые общественные катаклизмы, долгіе періоды времени жившихъ ихъ послѣдствіями, отъ которыхъ, съ величайшими усиліями, едва-едва удалось добыть самыя поверхностныя свѣдѣнія о нихъ, какъ будто люди эти оставались совершенію въ сторонѣ, посторонними и нетронутыми событіемъ.
Несмотря на несомнѣнный умъ, память и относительное развитіе старика, то же повторялось и здѣсь, пока, наконецъ, усилія Звягина не возымѣли нѣкотораго успѣха.
-- По которому году въ море-то вышелъ?-- понукалъ Николай Васильевичъ хозяина, подталкивая его точными вопросами.
-- Хе-хе-хе! Мальчонкой еще.
-- Вотъ бы и разсказалъ что изъ дѣтства-то. Любопытно вѣдь...