Казакъ принесъ водку и икры на закуску, хозяева нарѣзали балыка, хлѣба, и пошла круговая.
Время шло и бесѣда, чѣмъ дальше, дѣлалась шумнѣй и разнузданнѣй, собесѣдники мрачнѣе, шутки злѣе, насмѣшки эхиднѣе и, время отъ времени, проскакивали грубо-обидные намеки, прямо желавшіе задѣть и ищущіе ссоры.
Должно оговориться, что между казаками и русскими ловцами, и даже вообще между первыми и русскимъ промысловымъ населеніемъ и народомъ -- искони существовала, да и до сихъ поръ существуетъ, замѣтная рознь. Русскій мужикъ и казакъ до сихъ поръ, сталкиваясь, смотрятъ другъ на друга если не съ ненавистью, то ужь во всякомъ случаѣ съ недоброжелательствомъ, что, впрочемъ, легко объясняется. Со стороны казака -- это старыя историческія дрожжи, которыхъ пузыри проскакиваютъ еще въ немъ по временъ "рыцарства": такъ глубоко они внѣдрились въ его характеръ. Ляшская закваска тоже есть здѣсь. Презрѣніе въ труду и его представителямъ, имѣвшее мѣсто во времена набѣговъ, грабежей и кочевой военной жизни, понятіе о хлопѣ и коцапѣ, какъ о волѣ, если не ниже, -- все это перешло съ Днѣпра и Украйны на Донъ, на Волгу, на Яикъ и засѣло тамъ вмѣстѣ съ пришельцами, упрямо старавшимися застыть въ своихъ старыхъ формахъ, до вашихъ дней.
"Живите, дѣтки, доколь Москва не узнала".
Нечего говорить, что, не знающій власти, свободолюбивый, казакъ-вольница привыкъ съ сожалѣніемъ и неуваженіемъ смотрѣть вообще на все, несущее на себѣ какіе бы то ни было экономическія тяготы, какое бы то ни было тягло, и въ особенности презиралъ раба, закрѣпощеннаго. Но время шло, народъ росъ, форма жизни и отношенія мѣнялись, новый міръ нарождался и даже казачье гнѣздо, въ видѣ старой общины, успѣло треснуть и обратиться въ видъ монополіи сильнаго, а казаки просмотрѣли все это и не измѣняли своего взгляда на своего сосѣда, новаго гражданина -- русскаго крестьянина. Въ свою очередь и этотъ русскій мужикъ, котораго казакъ когда-то третировалъ ничѣмъ не лучше животнаго, да и теперь, въ силу преданія, покушается третировать такъ же, почувствовалъ себя болѣе свободнымъ, нежели самъ этотъ казакъ въ тюрьмѣ своей разбитой крѣпости-общины, и не совсѣмъ-то, кажется, позабылъ свои старые счеты. Само собою разумѣется, что тутъ не могли установиться особенно дружелюбныя отношенія. Экономическій, т. е. фабричный и торговый, ростъ народа окончательно задавилъ казака, который никуда негоденъ въ томъ и другомъ отношеніяхъ, и наплывъ этого торговаго мужика экономически поработилъ его. Само собою разумѣется, что народъ -- промышленникъ, земледѣлецъ -- и клочокъ его, того же народа, отбившійся и не пріурочившій себя ни къ чему, конкурировать не могутъ. И въ настоящее время очень любопытно наблюдать хоть бы въ Гурьевѣ, какъ этотъ мужикъ преспокойно и самымъ самоувѣреннымъ образомъ лѣзетъ на плечи къ казаку, который его даже и за человѣка-то не считалъ, а тотъ нагибается все ниже и везетъ его все дальше. Люди, начавши съ торговли вареною грушей, съ ковки лошадей, со вставки стеколъ, съ плотничнаго топора, -- люди, заторговавшіе на гроши обувью, скобянымъ товаромъ и разной мануфактурной и галантерейною завалью, -- въ свою очередь не очень-то лестнаго мнѣнія объ этихъ "лыцаряхъ", отъ которыхъ даже рыбное дѣло и скотоводство мало-по-малу отбираютъ умѣлыя и дѣйствительно трудолюбивыя руки... Какъ тутъ не коситься другъ на друга?
Еще сильнѣе антогонизмъ этотъ проявляется въ дѣлѣ рыболовства. Въ морѣ не поставишь границъ, сообщеніе между устьями Волги и Эибой, т е. всѣми эмбенскими водами, производятся черезъ морскія казачьи воды, потому столкновенія безпрестанны и въ недавнее время оканчивались самымъ варварскимъ образовъ. Казачье начальство до такой степени мало развито и малограмотно и до такой степени рѣдко находится въ степени вмѣняемости (говорю о мѣлкомъ постовомъ офицерствѣ въ морѣ), что оно въ недалекомъ прошломъ, до введенія въ Гурьевѣ русскаго начальства, встрѣчало каждаго русскаго промышленника въ морѣ какъ открытаго врага и обращалось съ нимъ -- какъ теперь не обращаются уже и съ открытымъ врагомъ. И суда искать было негдѣ. Можно догадаться, какимъ миротворнымъ образомъ дѣйствовало это на взаимныя отношенія русскаго населенія и казачества. Разумѣется, при случаѣ, когда сила была на его сторонѣ, русскій взыскивалъ всѣ свои обиды, проторы и убытки съ перваго попавшагося подъ руку казака, но уже съ хорошими процентами. Десятилѣтія шли такъ, и можно догадаться, какую пріязнь они воспитывали въ массѣ.
Такимъ образомъ вообще трудно было ожидать добра отъ бесѣды Стоблянникова съ этими великорусскими молодцами. Если же принять во вниманіе дѣйствіе вина и положеніе казака, который былъ въ морѣ, ночью, между невѣдомо какими людьми, съ деньгами, цѣннымъ товаромъ и совершенно безпомощный, то должно сознаться, что Стоблянникову, пожалуй, было бы надежнѣе продолжать свое путешествіе съ разъѣзднымъ, нежели идти на глубь моря, невѣдомо куда, зачѣмъ и съ кѣмъ.
Къ ужасу своему, казакъ, до сихъ поръ не сознавшій своего положенія, вмѣстѣ съ измѣненіемъ тона бесѣды начиналъ чувствовать себя какъ-то очень неловко, точно въ западнѣ. Проклиная себя, что самъ влѣзъ въ нее, онъ инстинктивно озирался и вглядывался въ суровыя, насмѣшливыя и эхидніыя лица, окружавшія его.
При нѣкоторыхъ откровенныхъ намекахъ и несовсѣмъ-то сдержанныхъ выраженіяхъ почтеннѣйшій публики, Стоблянниковъ ощущалъ, какъ что-то ползло вверхъ по его спинѣ и перебирало волоса затылка непріятною прохладой, отдававшей, однако, испариной. Казакъ сталъ сдержаннѣе, поддакивалъ и думалъ только о томъ, какъ бы половчѣе вывернуться изъ мертвой петли, готовой сомкнуться надъ нимъ. Но возможное ли это дѣло?-- былъ вопросъ, въ которомъ замеръ несчастный. Что дѣлать? Прекратить ли затянувшуюся бесѣду и попытаться распроститься съ пріятелями, остаться ли ночевать съ ними, не подавая никакого вида подозрѣнія, а ночью, если понадобится, отрѣзать якорь и улизнуть, или прямо поторговаться и подѣлиться деньгами? Эти и подобные вопросы бродили и сталкивались безпорядочно въ его, точно пришибленной, головѣ, но опредѣленнаго рѣшенія не складывалось. Онъ ждалъ чего-то, какого-то чуда избавленія и иногда ему живо вообразилось, что это сонъ, страшный, гнетущій кошмаръ, отъ котораго вотъ-вотъ вскрикнетъ и проснется. Почему-то передъ нимъ брели картины дома и родимой семьи и приходили на память такія сцены минувшаго, которымъ здѣсь было менѣе всего мѣста и которыя ему не приходили въ голову никогда. Странное дѣло, повидимому, онъ становился болѣе человѣкомъ въ нестерпимыя минуты этого страха угрюмаго конца; но попытка дѣлалась невыносима и онъ порывисто рѣшилъ прервать ее и лучше знать ужасное, нежели теряться въ догадкахъ о немъ и, вмѣсто одной муки, создавать себѣ сотни.
-- А что, не пора ли, товарищи? Не рано теперь будетъ.