-- Вай...яй!-- раздался дикій крикъ въ морѣ и внезапно замеръ во мракѣ ночи, точно обрубленный, сдѣлавъ тишину ея еще мертвеннѣе и ужаснѣе.
-- Что это такое, братцы мои? Это, вѣдь, киргизъ мой! -- какимъ-то тоскливо-жалобнымъ тономъ вскрикнулъ казакъ, обращаясь ко всѣмъ вообще и ни къ кому въ частности.
Присутствовавшіе угрюмо молчали. Въ сердцѣ казака захолонуло, а по тѣлу проступилъ холодный потъ.
-- Родимые мои, -- обратился онъ къ молчавшимъ тѣмъ же жалобнымъ тономъ, -- ужли вы мнѣ какое злое дѣло сдѣлаете? Чѣмъ-же я виноватъ передъ вами, скажите вы мнѣ? Ужли душу христіанскую не пожалѣете?... Скажите мнѣ все, не томите вы меня!
-- Слушай-ка, пріятель, что шумѣть-то зря?-- тихо и медленно обратился къ казаку сидѣвшій юъ нимъ рядомъ черноватый, смуглый мужчина, словно стараясь убѣдить его въ пользѣ какой-то необходимой ему и полезной операціи.-- Зря шумѣть нечего... Вотъ, если ты православный, помолился бы лучше, -- наставительно добавилъ онъ.-- А то "чѣмъ виноватъ, чѣмъ виноватъ"!-- Да ничѣмъ ты передъ нами не виноватъ и не винитъ тебя никто! Жизнь наша грѣшная, пропащая виновата во всемъ... Што-жь, ты ее усовѣщевать станешь, што ли? -- съ какою-то горькой и наглой усмѣшкой взглянулъ онъ прямо въ испуганные, молящіе глаза казака.-- Душа христіанская!.. А какая намъ корысть въ ней, въ душѣ-то твоей?-- Никакой нѣтъ... Ты насчетъ чего много прочаго говори -- это такъ. Ты то посуди, вѣдь мы такого случая-то, можетъ статься, года ждемъ, -- ужли-жь такъ тебя изъ рукъ и выпустить?!-- съ нѣкоторымъ насмѣшливымъ ехидствомъ, прищурясь, закончилъ онъ.
Этотъ спокойный, открытый цинизмъ, обращавшійся къ разсудку жертвы, эта философія волка надъ овцою -- сильнѣе гнѣва, угрозъ и ругательствъ смяли въ душѣ казака послѣдній призракъ надежды, но она возникала опять и опять, потому что умираетъ послѣдняя.
-- Господи!... Да возьмите у меня все, выбросьте куда на берегъ, хоть въ рубахѣ одной!... Богу я за еще за васъ молить буду!-- со слезами и отчаяніемъ вскричалъ несчастный.
-- Такъ-то оно, можетъ, и такъ, только все это, братъ, вилами на водѣ писано, -- саркастически возразилъ тотъ же черный.-- Кто тебя тамъ знаетъ, какъ ты поступать будешь?... Когда-то минетъ, такъ капитала пожалѣешь и, пожалуй, съ полиціей учнешь насъ искать, такъ-то!... Вѣдь, за дѣла-то за эти, самъ знаешь, не хвалятъ... Вотъ вспомнишь это, анъ и подумаешь пустить-то тебя, -- всякому своя шкура дорога!
Въ это время выходившіе опустились съ палубы въ трюмъ.
-- Что тамъ?-- обратился къ нимъ говорившій.