-- Это что-жь такое еще будетъ?-- повидимому съ соболѣзнованіемъ обратился къ Аяксамъ Аверьянъ Александровичъ, едва удерживаясь отъ смѣха.-- Какая такая еще правда?
-- Брешутъ все, -- покачивая всклокоченной головой, смѣялся Якунчикъ.
-- Брешутъ!... А мерина-то кто въ банѣ запарилъ, а?-- слышенъ тотъ же упрямый голосъ изъ тьмы.
-- Какъ, то-есть, мерина, да еще въ банѣ?... Ну, ужь это, братъ, ты, -- кто это тамъ, дядя Семенъ што ли?-- напраслину, кажется; понесъ,-- съ притворной серьезностью обратился Аверьянъ Александровичъ во тьму.--Такъ, вѣдь, вретъ онъ,-- околесную несетъ, чай, Иванъ Иванычъ, а?
Иванъ Ивановичъ, снова заряжавшій свою носогрѣйку, снова улыбнулся и тряхнулъ головой.
-- Ишь ты! Дай срокъ... Допрашивать, такъ всѣхъ допрашивать... Можетъ, дядя Семенъ и за собой што знаетъ,--за печью послышался неясный и звѣриный рыкъ.--Чего тутъ таиться-то?... Было дѣло и это. Пускай о меринѣ-то...
-- Какъ же это о меринѣ... въ банѣ? Самъ ты посуди, любопытно,-- не поймешь сразу-то.
-- Нечего понимать тутъ,-- не больно хитрое дѣло-то... Бабій разумъ -- болѣ ничево!... У вдовы это у одной сталось... И дѣло-то самое, что ни есть, обнакновенное--меринъ заболѣлъ. Што ни дѣлали, зря все. Не ѣстъ, не пьетъ, съ тѣла спалъ, еле ноги волочитъ,-- подохнетъ, то-есть, того и гляди. A баба-то бѣдная, жаль животины... Ну, вотъ, и надумала она,-- извѣстно, баба,-- али посовѣтывалъ кто, песъ ихъ знаетъ... И нажарила она баню -- дышать нельзя, наподдавала тамъ -- хоть поросятъ шпарь, да мерина-то хвораго какъ-то туда, съ помощью видно, занять да и затвори. "Попотѣй, молъ, голубчикъ, малость"... Вотъ тебѣ!
-- Ну?...
-- Ну, подержали, видно, его тамъ достаточное время...