Та молчитъ.
-- За запирательство отвѣчать будешь, мотри!
Свинья хрюкнула.
-- Какъ?... До ты по-русски толкуй!... Слышь, на какомъ языкѣсъ тобой говорятъ?... Отвѣчай сейчасъ, кто такова и сколькихъ лѣтъ отъ роду?
-- Авдотья Матвѣвна, признайся! Запрешься, хуже будетъ, -- уговариваютъ ее близстоящіе, а Авдотья Матвѣевна прижалась задомъ къ изгороди и съ такимъ презрѣніемъ смотритъ на почтеннѣйшую публику своими подслѣповатыми глазами, точно хочетъ сказать: "Держи карманъ! Ахъ, вы олухи, черти, -- ишь что выдумали!"... Такъ-таки ине сказала ни слова, -- хрючитъ по-своему, да и все, понимай тутъ!... Бились, бились: и грозили-то, и добромъ просили, -- уперлась на своемъ и шабашъ.
Дѣлать нечего, присудили загнать ее въ караулку въ такую, вродѣ арестантской, и продержать тамъ денекъ-другой безъ воды, безъ хлѣба, -- авось выдохнется, молъ, упрямство-то, пардону запроситъ... Ну, загнали и заперли тамъ, -- хрючь, молъ, себѣ на здоровье, покель не заговоришь.
Долго бы, пожалуй, упрямой Авдотьѣ Матвѣевнѣ сидѣть подъ замкомъ, еслибы догадливѣйшіе изъ гражданъ, ради улики, не повалили къ ея обиталищу, чтобы засвидѣтельствовать несомнѣнное отсутствіе хозяйки. Бабы, дѣйствительно, не оказалось дома. Правда начинала торжествовать и теперь оставалось только потерпѣть малость, пока свинья, понуждаемая голодомъ, не обратится въ бабу.
Каково же было удивленіе толпы, возвращавшейся отъ домика Авдотьи, когда она увидала эту самую Авдотью, шедшую ей на встрѣчу, но уже въ своемъ настоящемъ, бабьемъ, образѣ. Ее сейчасъ обступили.
-- Эй, тетка, тебя кто же это выпустилъ, а?-- обратился къ ней тотъ же допрощикъ.
Баба стояла и смотрѣла на вопросителя и окружавшихъ изумленными глазами.