-- Чего молчишь-то!... Опять хрючать начишь?... Эй ты, тебя спрашиваю!-- приступалъ онъ къ озадаченной женщинѣ.
-- Да тебѣ чего-жъ отъ меня! надоть, а?... Чего ты меня середь дороги-то остановилъ?-- мало-по-малу приходила въ себя не совсѣмъ-то миролюбавая Авдотья Матвѣевна, инстинктивно принимая оборонительную позу.
-- Какъ, чего надо?... Кто тебя выпустилъ?... Русскимъ языкомъ тебя спрашиваю, аль нѣтъ? Оглохла што-ль?...
-- Да ты што, въ самомъ дѣлѣ, ошалѣлъ што ли? Чего меня выпущать-то, откель?! Аль я воровка какая?!... А вы што буркалы-то вылупили?-- обвела она сердитыми глазами окружавшихъ, сильно повышая голосъ, начинавшій переходить въ крикъ.-- "Кто тебя выпустилъ, кто тебя выпустилъ?" -- передразнила она письменнаго человѣка.-- Кто выпустилъ?-- да сама ушла!... Къ тебѣ што ли докладываться пойду, лѣшій ты эдакій?
-- Слышите, люди добрые, сама ушла!-- торжествующимъ голосомъ обратился импровизованный слѣдователь въ толпѣ.-- Втюрилась, тетенька, проговорилась!-- бросилъ онъ доведенной до границъ недоумѣнія Авдотьѣ Матвѣевнѣ.-- Еслибы ты не оборотень была, какъ бы ты изъ караулки ушла, а?... Ну-ка?!... То-то! А то свинья, извѣстно!... Сказывай, подрылась што-ль?...
Тетка Авдотья начинала наконецъ мало-по-малу понимать, въ чемъ дѣло. А такъ какъ для нея не было названія горшаго "оборотня", то она вспыхнула какъ порохъ и, задыхаясь, съ визгомъ и остервененіемъ настоящей вѣдьмы, начала отважно наступать на оторопѣвшаго въ свою очередь слѣдователя.
-- Ахъ ты, сволочь проклятая, подлецъ ты этакій!... Ты што это вздумалъ, а?... Издѣваться?... Ругатель ты этакій, охальникъ! Ты думаешь, что я -- бѣдная, горькая женщина, такъ на тебя и суда нѣтъ?... Врешь, воровскіе твои глава, врешь!.. Я къ губернатору дойду!-- чуть не плача, вопила Авдотья. -- И еще сама воровскія-то твои бѣльма выцарапаю!-- Въ толпѣ послышался смѣхъ.-- Ахъ ты, батюшки мои, свѣты, да што же это такое, а?... А вы што?-- бросилась она къ окружающимъ.-- "Ахъ вы, олухи, олухи оголтѣлые!... Чѣмъ бы вступиться за женщину и беззащитную, а вы ржать!..... Лошади, лошади вы и есть!-- со злобой и презрѣніемъ покачала она головой и храбро подалась впередъ, такъ что толпа шарахнулась отъ беззащитной женщины, въ самомъ дѣлѣ напоминая собою косякъ лошадей.
-- Вишь ты, заговорила! Бабой-то сдѣлалась, что значитъ, сказалась сейчасъ... Чегожь ты даве-то ломалась? Мало тебя добромъ просили?-- оправившись, приступилъ опять къ Авдотьѣ письменный человѣкъ.
-- Что?!.. Въ кабакѣ видно глаза-то оставилъ, подлый ты человѣкъ, память-то пропилъ видно!... Кому ты и что лопочешь-то, помнишь ли?... Я, чай, тебя съ недѣлю и въ харю-то въ твою поганую не видала... Ты што говоришь-то, понимаешь ли?-- протестовала не успѣвшая успокоиться, все болѣе и болѣе сбиваемая съ панталыку, Авдотья.
-- Ну, нѣтъ, тетенька, шалишь! Теперь ужь поздно на попятный-то, -- сама похвалилась, што сама ушла.