-- Какъ же -- дѣвонька!... У груди еще, забава матери-то -- такъ и дрожитъ надъ ей, даже бабушку мало допускаетъ.... Слава те, Господи, есть съ кѣмъ горе подѣлить -- родное дитя, велико дѣло.

Губы старика какъ-то горько повело.

-- Ну, и тебѣ, чай, отраднѣе со внуками-то?

-- Знамо дѣло, родное кругомъ.... ну, а главное, за бабъ я спокоенъ -- вотъ что. Одна мысль-то о нихъ заѣла меня въ то время, -- думалъ, ума рѣшусь, съ тихою улыбкой покачалъ головой Александръ Петровичъ, -- самъ хуже бабы сдѣлался.

-- Какъ же это?

-- А такъ.... Дня три, пожалуй, прошло съ пропажи Василья-то и всякую, то есть, я, почесть, надежду кинулъ -- воля Божья, молъ. И такъ это меня, ровно, какъ быть надо, не то чтобы черезъ мѣру ужъ горемъ ударило: такъ, во снѣ ровно ходилъ. Съ первоначалу-то все въ море бѣгалъ, -- искалъ, надѣялся, хлопоталъ -- торопился ровно куда.... ну, первое-то зло и перешло. А потомъ, вижу, нечего дѣлать, а ужъ привыкъ, значитъ къ своему горю-то -- не вдругъ, ровно, увидалъ его, -- все легше. Однако, удивительное это дѣло было, бывало, сидишь на посудѣ и точно все Васю ждешь, -- явится, молъ, откуда ни на есть. И чего, чего не придумаешь тутъ. Може въ степь его закинуло? Если, вѣдь, лодку-то далеко на берегъ выбросило, приведется пѣшему кругомъ идти, анъ, глядишь, недѣли двѣ времени и уйдетъ. Примѣровъ-то этихъ не мало было. А, можетъ, далеко отнесло, на посуду къ кому угодилъ, да доставить домой не время. Мало ли что -- самихъ, чай, трепало.... ловъ опять -- всякому до себя и то надо обсудить. А чего на посуду? самъ всю палестину обѣгалъ. Ужъ чего, чего въ то время въ башкѣ-то не вертѣлось -- ровно у махонькаго. Или ночью, бывало, чудится, вотъ, тебѣ, ровно лодка подъ бортомъ бьется, -- выскочишь на палубу, смотришь -- нѣтъ никого. Тихо таково, звѣзды глядятъ по всему небу. Постоишь, постоишь -- горько станеть; ишь очей-то у Господа -- все видятъ.... и Василья видятъ, чай, а ты хоть бы глазкомъ. Знать бы -- одинъ конецъ, по крайности. И все-то я въ то время о Васѣ, да о себѣ думалъ, ровно забылъ обо всѣхъ, ровно у него опричь меня стараго и родныхъ никого не было. Говорю, во снѣ въ это время бродилъ -- все единственно.

Александръ Петровичъ перевелъ духъ и задумался.

-- Съ недѣлю такъ-то прошло, началъ онъ опять, рыбы накопилось -- приходилось въ городъ бѣжать. Прежде Василій хотѣлъ, потому время такое, говорю, жену на сносяхъ оставилъ, ну, а теперь кто побѣжитъ? Какъ подумалъ я, что мнѣ приходится, страхъ меня инда взялъ. Куда я пойду, съ чѣмъ, что скажу матери, чѣмъ обрадую жену?... Сына въ морѣ потерялъ, мужа отъ молодой жены схоронилъ невѣдомо гдѣ. Что я имъ привезу, убью вѣдь я ихъ -- однимъ словомъ зарѣжу!... Не умѣлъ сына уберечь, такъ ужели еще и на бабъ-то на родныхъ руку поднять?... казнь вѣдь это! Ужъ и самъ-отъ я, думалъ, думалъ, точно злодѣй какой себѣ казался.... А за что?... Заѣдятъ бабы, думалось, не возьмутъ онѣ сразу въ толкъ, каково самому-то мнѣ, а ужъ самъ-отъ я себя ѣлъ въ это время, такъ и сказать нельзя. Измаялся я тогда, надо правду сказать: отъ пищи меня отбило, ночи не сплю, думаю, думаю и конца нѣтъ, на людей не смотрѣлъ бы, тошно стало все -- просто ложись и помирай. Дошелъ до того, что смерти себѣ у Господа много разъ молилъ. И корилъ-то я себя и клялъ, что самъ вмѣсто Васи на переборку не угодилъ -- точно могъ угадать, что впередъ будетъ. И сколь это я не думалъ, не хватало у меня смѣлости въ городъ бѣжать, да и на. Какъ вспомню, что къ своимъ идти, индо въ дрожь меня ударитъ всего. Велѣлъ было лоцману, -- Пафнутьича знаешь чай?-- собираться, да въ городѣ строго на строго заказалъ сказывать: живы, молъ, здоровы, со слѣдующею лодкой придутъ;-- за сноху больше боялся. Говорю тебѣ, рехнулся почесть. И страхъ-то меня беретъ и жалость, -- про Васю-то ужъ я думать оставилъ, -- за живыхъ-то, за живыхъ сердце у меня выболѣло. Про мертваго что ужъ -- вѣчный покой, а каково живыхъ-то, родныхъ своей рукой безъ ножа рѣзать -- подумай ты! Вѣдь я со старухой-то почесть тридцать лѣтъ душа въ душу прожилъ, отъ снохи-то кромѣ любви и ласки ничего не видалъ. Чѣмъ я ихъ отблагодарю, окаянный?... И ропталъ же я въ то время, прости меня, Господи, -- горько ужъ очень мнѣ было.

Старикъ опять помолчалъ.

-- Ну, собрали мы лодку въ городъ, да вѣтеръ, слава Богу, противный былъ, такъ до утра оставили. Вотъ это ночью-то я и раздумайся, что, молъ, дѣлаю, кого обмануть думаю, зачѣмъ? Вѣдь, рано ли поздно ли, придется свою бѣду объявить, отчетъ бабамъ объ Васильѣ отдать, -- не спрячешь этого. Ну, отъ снохи скрыть до времени, по болѣзни, то есть по ея -- такое дѣло, мать-то чего обманывать? Отцовское нешто это дѣло? Отъ роднаго, чай, переноснѣе горе знать, да и пережить его легше вмѣстѣ. Много, такимъ манеромъ, передумалось ночью-то. Кажись, самъ бы готовъ и не вѣсть какое горе и зло перенесть, только бы материнской казни не видать, да куда уйдешь? Никому такого дѣла не поручишь, -- до конца видно надо выносить. Лежу этакъ и думаю. Понимаю, что самому развязать дѣло надо, а страхъ и жалость давятъ меня, да и на тебѣ. Боюсь, просто боюсь, какъ я?... Вдругъ, братикъ мой, въ это время и приди мнѣ въ голову, а ну, какъ прежде меня кто объявитъ бабамъ-то?... убьетъ вѣдь, обѣихъ убьетъ! Мало ли народу въ городъ бѣжитъ -- знаютъ всѣ. Вѣстимо, слухомъ земля полнится. Ну, какъ пришло это мнѣ, ровно подъ меня горячихъ углей подсыпали -- на крыльяхъ бы въ городъ полетѣлъ. Всталъ въ ту же минуту, народъ разбудилъ, да тутъ же ночью и парусъ поднялъ.