Не долго мы въ дорогѣ-то были, -- на пятый день, солнце только что встало, въ Астрахань пришли. Какъ сталъ я сходить съ лодки на берегъ, точно захолонуло во мнѣ все -- думалъ упаду, право. Легше бы мнѣ было, кажись, на казнь, нежели домой идти. Руки дрожатъ, ноги подгибаются, ровно и не вѣсть я преступникъ какой, ровно зарѣзалъ кого. Ну, однако, дѣлать нечего, прокрался вотъ сюда, къ воротамъ, попыталъ -- заперты. Ставни затворены -- спятъ, значитъ. А постучать боюсь -- ничего бы, кажется, не взялъ. И за своихъ-то боюсь, не узнали ли, и за себя-то -- не прорваться бы. Бѣда, одно слово. Вотъ и давай, братикъ мой, я сновать мимо дома; разъ, чай, десятокъ, вотъ куда, чуть не до Кутума отмѣрилъ. Подойду, подойду къ калиткѣ-то, да и опять мимо. Наконецъ-то, иду тамъ-то, смотрю, а изъ воротъ моя старуха выходитъ -- на базаръ собралась. Ну, что тутъ было, не спрашивай... не могу! еле выговорилъ Александръ Петровичъ, съ отчаяніемъ и ожесточеніемъ махнувъ рукою. Онъ почти задохнулся и замолчалъ.
Слава те, Господи, ничего не знали онѣ. Узнай, бѣда бы -- съ недѣлю родила Наташа-то. Вотъ, какъ выговорилъ я старухѣ моей, что и какъ было, и какъ маялся я, и какъ теперь за сноху боюсь, да сообразила она все это, такъ ровно я ей и не сказывалъ про Василья-то. Умерло въ ней все это, точно, -- забылось. Серьезная, молчаливая, да ласковая, отъ снохи не отходитъ, на дѣвоньку-то, -- по ней Анисьей назвали, -- не надышется, постороннихъ никого не допускаетъ -- боялась. Просто на просто, выходила всѣхъ насъ. Благослови ее Богъ -- отдышался и я старый. Послѣ ужъ, -- въ морѣ я былъ, какъ тамъ наше горе разсказала -- не знаю. Только къ зимѣ, какъ домой вернулся я, упала Наталья-та мнѣ въ ноги, схватила колѣни, да какъ вскрикнетъ: батюшка, родимый нашъ, измаялся ты! Только и было. Теперь Слава те, Господи.
-----
"Про мертваго, что ужъ -- вѣчный покой". А живые?... Что же живые? Время течетъ и, Слава Богу, сглаживаетъ все острое, рѣжущее, шероховатое. Великое дѣло -- забвенье! Острая, бѣшеная, невыносимая боль, мало по малу, переходитъ въ глухую, временную и, наконецъ, въ ту нѣгу боли, которую зовутъ сладостью и грустью воспоминанія. Къ сожалѣнію, въ сильной душѣ, говорятъ, и боль живуча. Всесглаживающее время течетъ также и для старика-отца, но иногда поджившія раны раскрываются и болятъ старой, нестерпимой болью. Особенно одинокій, въ морѣ, чувствуетъ утрату сына отецъ, но кому же это извѣстно?
Кто знаетъ, какъ въ длинныя, бурныя, темныя ночи дрожитъ и ноетъ старое сердце?
Лишь только къ вечеру соберутся тучи, закипятъ гребни волнъ и начнетъ кидаться порывами вѣтеръ, взрывая море, лишь только заведетъ онъ неистовыя пѣсни въ вантахъ и снастяхъ, что-то хватаетъ и жметъ сердце старика, съ каждымъ ударомъ безжалостнѣе и больнѣй. Онъ нахохливается и затихаетъ, какъ больная птица. Онъ точно уходитъ въ себя и думаетъ, думаетъ, думаетъ, пока не воцарится ночь и все живое на суднѣ не заснетъ мертвецкимъ сномъ. Нѣтъ, не спится ему въ такія ночи: чутко и жадно прислушивается онъ къ грому, вою и свисту остервенѣлой бури и не можетъ усидѣть въ каютѣ. Долгія минуты простаиваетъ онъ на носу, у брандшпиля, упрямо вглядываясь въ глухую мглу и бѣлую пѣну наступающихъ валовъ. О чемъ онъ грезитъ?-- Богъ вѣсть. Не чудится ли ему сѣрое видѣніе пролетѣвшаго паруса и крикъ, душимый вѣтромъ?... А потомъ? Потомъ не разыгрывается ли передъ кроткими, испуганными глазами страшная трагедія конца? Вотъ, вотъ, на обреевкѣ, бѣшенный ударъ вѣтра кладетъ легкую лодку, темныя, тяжелыя массы воды кидаются въ трюмъ и давятъ намокшій парусъ. Бѣдные, дрожащіе отъ мокроты и холода люди ищутъ убѣжища на единственномъ борту, еще видномъ надъ водою, но надолго ли? Море кипитъ и обдаетъ несчастныхъ, пытаясь сорвать ихъ, а время ползетъ и нѣтъ ни откуда спасенья. Всѣмъ существомъ своимъ держатся бѣдняги за утлую, послѣднюю опору, но руки коченѣютъ, изъ-подъ упрямыхъ ногтей выступаетъ кровь, лодка грузнетъ и послѣдняя надежда тухнетъ въ душѣ. Нѣтъ ни откуда спасенья! Къ чему еще бороться -- мука одна! Наконецъ, гигантская волна смываетъ одного и другой, можетъ быть, съ мыслью о женѣ и сынѣ, о матерѣ и отцѣ отдается гнѣному морю.
Это ли видитъ старикъ? кто знаетъ, вѣдь никто и не подозрѣваетъ его грёзъ.
-----
Рыболовство сѣверной часта Каспійскаго моря и устьевъ Волги можно раздѣлить на арендаторское (монопольное) и вольное. Первое имѣетъ мѣсто во всѣхъ устьяхъ Волги и предметомъ всѣ породы частиковой чешуйчатой рыбы, а второе, вольное, производится исключительно въ морѣ на красную рыбу бѣлугу, шипа, осетра и севрюгу.
Морской вольный ловъ, въ свою очередь, подраздѣляется на подрядный и, такъ называемый эмбинскій. Подрядные ловцы, которыхъ мы видѣли "на ватагѣ", поряжаются ловить на извѣстнаго хозяина по заранѣе условленной цѣнѣ и сдаютъ рыбу на извѣстное промысловое заведеніе, гдѣ изъ вся промысловымъ порядкомъ приготовленія получается высшій сортъ рыбныхъ товаровъ. Ловцы же эмбинцы готовятъ рыбные товары на посудахъ, на мѣстѣ лова, въ морѣ и на свой страхъ везутъ ихъ на продажу въ Астрахань.