Фельдшер мешкотно полез в карманы за папиросами.
-- Подожди вот, -- дай покурить!..
-- Не подох-бы жеребенок-то!.. -- тревожно продолжал староста. -- Сам знаешь, заводский, с аттестатом!.. Четыре радужных платили...
-- Подождет, -- не подохнет!.. -- равнодушно заметил Грацианов. -- Придешь домой, закати ему глауберовой соли... Чего ж вы ветеринара не позвали?..
-- Куда по такому путю за ветернаром ехать?.. -- сказал староста... -- Еще застрянешь где в овражках!..
-- Непременно застрянешь!.. -- подтвердил Грацианов и посмотрел в окно.
По обочинам обтаявшей бурой дороги сверкали лужи воды. Улица пестрела в желтых и лиловых весенних пятнах. Чумазые ребятишки, засидевшиеся зимой в угарных избах, радостно гомонили и прудили по канавкам. Древний, ни на что не пригодный дед, в высокой заячьей шапке и коротком рваном полушубке, копошился с грабельками в руках и отгребал от избы парный теплый навоз.
Жена Грацианова Маша, худая и беловолосая, в ситцевой расстёгнутой кофте, сидела на сундуке и кормила грудью годовалого ребенка. Другой ребенок, тоже годовалый, близнец, спал в домодельной плетеной из ивовых прутьев корзине.
Грацианов повернулся к жене и, с намерением переменить разговор, сказал полусерьезно, полушутливо:
-- Маша!.. Которого это ты кормишь, -- Ваньку или Петьку?..