-- Слушаю-с, Миколай Васильич...
Ямщик отправился обратно на въезжую, а Грацианов стал собираться в дорогу. Подравняв ножницами длинные тараканьи усы, обрядился в новую сатиновую рубаху с отложным воротничком, подвязал шелковый, с искорками, галстук и надел просторный, теплый шевиотовый пиджак.
"Не забыть бы еще "ядовитого-духовитого"!.. -- соображал он, прихорашиваясь перед дешевым, тусклым зеркалом, в котором его лицо криво и широко расплывалось. -- Эка, их в такую распутицу приспичило!.. "Ждем всенепременнейше"!.. Почему непременнейше?.. А вот возьму да и не поеду!.. Право, не поеду"!.. -- с досадой и горечью размышлял он, вспоминая, как все почему-то считают нужным помыкать им. -- Прикажет доктор -- едет... Прикажет священник, или земский начальник -- тоже поезжай... Нынешней зимой вызывали в метель к помещику, -- кружился всю ночь, чуть не замерз... А ослушаться нельзя, потому что человек он маленький и ото всех зависимый. Ослушаешься -- мигом заклюют и найдут случай выжить с места...
Внутри глухо поднималось упрямое протестующее чувство.
"А что, если не поеду?"... -- почти решил он, но вдруг внезапная догадка пришла ему на ум:
-- Маша, какое сегодня число?..
-- Четырнадцатое марта...
-- Фью!.. -- свистнул Грацианов. -- Так, стало быть, и есть. Венедикты!.. Марьевский батюшка, значит, именинник!.. Лловко!.. Матушка, значит, и не больна совсем!..
И мысли его приняли иное, противоположное направление. Он знал, что у батюшки на именинах будет знатное угощение, вволю поедят и попьют, а потом обязательно засядут играть в стуколку.
-- Решено!.. -- заключил он. -- Именинник, -- значит, надо ехать!.. Кто знает, может, матушка Олимпиада и в самом деле больна!..