-- Неужто и ее побилъ баринъ?-- спросила Агафья.
-- Побить-то не побилъ, а настрамилъ на всю жизнь. Лѣтось, въ будни, сидитъ головиха у окна, сложивши руки, а баринъ-то идетъ;-- вездѣ, вѣдь, день-то деньской шныритъ;-- зашолъ онъ къ ней, Нѣтъ ли, говоритъ, у тебя чего закусить, мнѣ что-то поѣсть захотѣлось. А та ему и подай горячій рыбникъ, да сладкій пирогъ.
-- Въ будни-то? съ удивленіемъ спросила старуха.
-- Да, поди ты вотъ... Отщипнулъ баринъ по кусочку того и другаго. "Хорошо, говоритъ, ѣстъ голова, и я не каждый день такъ обѣдаю. А ты, говоритъ, для-че ничего не дѣлаешь?" спросилъ онъ головиху. "Дѣлать,-- говоритъ,-- сударь, нечего." Онъ ей на то ничего не сказалъ, усмѣхнулся только и вышелъ. Приходитъ, опосля того, самъ-то голова: звѣрь -- звѣремъ. Да какъ напустится на головиху -- такъ съ кулаками къ носу и лѣзетъ. "Острамила ты, говоритъ, на всю вотчину. Статочное ли дѣло -- ходить головихѣ ходить въ садъ на поденщину, какъ простой бабѣ? Неумѣла, стерва, дать слѣдующаго отвѣта графу, такъ и таскайся каждый день въ садъ по звонку съ метлой и лопатой. Меня то ты оконфузила передъ графомъ. Каково мнѣ было отъ его сіятельства все это выслушать?"
-- Неужто?-- перебила Агафья.
-- Право-тка... взвыла бѣдная головиха... бросилась было къ Настасьѣ Ѳедоровнѣ: она ея, вишь, воспитанница, да и та не помогла. Цѣлую недѣлю такъ и ходила въ садъ на работу. Было говору по-всей вотчинѣ, заключила Авдотья.
-- Да ты что не сядешь?-- сказала старуха Агяфьѣ.
-- Некогда! забѣжала къ вамъ про свое горе разсказать,-- отвѣчала та, садясь, впрочемъ, на лавку.
Въ избу вошла другая баба.
-- Здравствуйте,-- сказала она, помолившись Богу.