Она осторожно снимает шляпу с колен и кладет ее на подоконник; потом внезапно опускает голову и плачет громко с грубыми, сиплыми всхлипываниями, как плачут люди, которым все равно, смотрят на них или нет.
-- Как это... умерла? Разве она была больна? -- растерянно спрашивает Иван Макарович.
Но Маня рыдает еще громче.
-- Я ведь был у вас два дня тому назад... Еще письмо писал... этому, как его...
-- Она уже была тогда больна, -- отвечает сквозь слезы Кармен. -- Помните, как у нее голова болела? Уже тогда был дифтерит. Утром Маня ее в больницу отвезла. Уж ей совсем трудно дышать было. Вчера не допустили к ней, сегодня утром -- тоже... А теперь вот, говорят, умерла.
Маня начинает бормотать хриплым от злости голосом:
-- Это все из-за Сидора, из-за подлеца этого. Извелась она из-за него. Пусть он только сунется сюда! Ведь он с ней, как кошка с мышью: то впустит, то вон выгонит. Целые ночи она из-за него плакала. Я еще и к нему пойду. Это ему так не пройдет.
Она захлебывается от злости и заканчивает фразу длинным циничным ругательством.
-- Ну, что вы, Маня, оставьте... Ведь это зараза... При чем тут... -- уговаривает Иван Макарович.
Но Маня уж и сама ослабела, замолчала и тихо плачет, как-то старчески сморкаясь в большой цветной платок.