А все-таки Маня очень любила покойницу. На похоронах она была бледна, как мел, и едва на ногах держалась, так что Кармен ее даже под руку водила. Они шли втроем за гробом до самого кладбища: Маня, Кармен и Иван Макарович. Обе женщине были в черных шляпах с крепом. А кроме них никого и не было. Сидор Сидорович не пришел на похороны. Она и живой-то не очень ему нужна была, а уж мертвой...
Иван Макарович в сотый раз вспоминает Лину в гробу. Неправда, что мертвые похожи на спящих. Мертвые -- мертвы.
Пока дьячок бормотал на клиросе, Маня и Кармен крепились, удерживая слезы. Они, молча, стояли у самого гроба и смотрели на милый восковой профиль, на знакомые черные волосы, обрамленные венчиком; Иван Макарович стоял чуть-чуть позади, внимательно вслушиваясь в слова молитв, и долго глядел на толстые свечи, украшенные белыми кисейными бантами. При отпевании женщины заплакали громко и самозабвенно, а Иван Макарович медленно приблизился к гробу и стал в последний раз смотреть на нездешнее спокойное лицо. Он старался мысленно оживить его, приоткрыть эти глаза, представить себе эти губы улыбающимися, но не удавалось. Даже в трепещущем отблеске разгоревшейся свечи лицо было упрямо-неподвижным, равнодушным, таинственным, как маска.
"...иде же несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная..."
Какая хорошая молитва!
Иван Макарович как-то совсем отвык молиться, а здесь в церкви все опять вспомнил. Сначала нахлынуло на него что-то теплое, ноющее, до слез жалостное, а потом так тихо стало на душе, словно, его наказали, и вот, наконец, скоро простят.
"...Надгробное рыдание творяще песнь: аллилуия..."
Обе женщины рыдали, когда вышли из церкви и двинулись за гробом, а Иван Макарович не умеет плакать, разучился.
Какая-то девушка, которая остановилась, чтобы пропустить их у ворот больницы, сказала подруге:
"Это, верно, муж покойницы и сестры".