...Иван Макарович теперь засиживается в казначействе дольше, чем обыкновенно. Он за последние дни немного запустил работу и вот приходится наверстывать.
Сегодня, возвратившись домой, он долго ходит по своей комнате из угла в угол и от двери к окну. Потом зажигает лампу и опять ходит, как часовой. Наконец, останавливается у окна.
Выйти погулять, что ли... Но он ведь только недавно вернулся. Не стоит, ноги болят. Положим, он все равно не сидит на месте, а ходит по комнате. Уж лучше на воздухе. Тогда, значит, лампу надо потушить. Нет, пускай горит, комната немного обогреется.
Он снова надевает влажное пальто, подымает еще мокрый от растаявшего снега воротник и бродит, покашливая, по улицам.
Повернуть направо? Все равно, можно направо.
В темноте какие-то люди быстро идут в разные стороны. И у каждого из них есть своя фамилия. Один Соколов, другой фон-Штейн, третий какой-нибудь Белгородский. Ивану Макаровичу это почему-то кажется удивительным.
Гуляет он не долго. Вот тут, переулком, можно вернуться назад.
Войдя к себе в комнату, он садится к столу и долго глядит в пространство, ни о чем не думая. Он чувствует в груди огромную растущую пустоту, в которой бьется тоже ставшее пустым большое, словно опухшее сердце. Наконец, он опускает глаза и равнодушно смотрит на мутный графин, в котором дробится свет лампы, и на подсвечник, все еще покрытый оплывшим стеарином.
Ага, вот что. Ведь он письмо хотел написать.
Он достает из ящика стола листочек почтовой бумаги и выводит на нем старательно, с канцелярскими завитушками.