-- Николай Александровичъ, вы сказали это мнѣ, значитъ... чѣмъ я заслужилъ?!..
-- Одну минуту!
Осоргинъ вышелъ въ кабинетъ и вскорѣ вернулся.
-- Вы не ошиблись. Если я разсказалъ вамъ, то вы -- мой правопреемникъ.
Онъ положилъ предо мной на столъ старую стертую монету.
-- Вы мнѣ внушили довѣріе. Съ вами мы сблизились. Вашъ образъ мыслей я знаю. Мнѣ кажется, я не дѣлаю ошибки.
Я горячо благодарилъ Осоргина и поклялся, что никто до его смерти не услышитъ его тайны. Эту ночь мы всю проговорили съ нимъ. Его душа обнажилась передо мной, и я чувствовалъ сердцемъ, я понималъ мозгомъ, что, быть можетъ, никогда въ жизни для меня не повторятся эти часы откровеній. Я услышалъ о томъ, какъ временами Осоргинъ жалѣлъ, зачѣмъ онъ узналъ свой послѣдній день. Я понялъ, какимъ усиліемъ воли онъ переработалъ свой характеръ, какъ внѣшне сохраняя весь обиходъ жизни, онъ буквально всего себя отдалъ дѣтямъ и окружающимъ.
-- Вотъ, вы помните, въ день нашего знакомства вы бросили мнѣ замѣчаніе, что у меня хорошій, ровный характеръ. Этого прежде не было. Я выработалъ въ себѣ это спокойствіемало-по-малу, послѣ того вечера у Соломона.
На утро я уѣхалъ въ Петербургъ, бережно спрятавъ монетку Птоломеевъ. Осоргинъ наѣзжалъ иногда, бывалъ у меня, но мы больше не говорили о Соломонѣ, какъ я обѣщалъ. Переписывались мы изрѣдка.
Прошло болѣе трехъ лѣтъ. Дѣла и заботы заѣли меня. Все прежнее отошло куда-то!.. Послѣдніе мѣсяцы я не вспоминалъ объ Осоргинѣ и точно забылъ о его драгоцѣнномъ дарѣ. И вотъ сегодня эта публикація!..