Он подошел к Белову и внушительно стал ему что-то говорить.
Возле Белова уже собралась кучка рабочих. Все возбужденно говорили, окружив его, а он сидел на верстаке и, побалтывая ногами, пристыжено молчал, глупо улыбаясь.
Спустя неделю я стал работать у венсана молодого мастера Борисова.
После истории с Беловым я как-то насторожился: видел, что не все одинаково относятся к нам, к подросткам.
Борисов, всегда деловитый, серьезный, следил за работой машины и за нами. Он подходил к нам и заботливо смотрел в раскаленный рот печи. Иногда брал клещи у меня или у моего товарища Кирюшина, рослого, тихого, смуглого подростка, ловко сажал ими в печь железо, выхватывал добела нагретое и с легкостью швырял в жолоб.
— Отдохните, ребята, — говорил он.
Он успевал подавать с обеих сторон.
— Ну-ка, пошевеливайсь! — кричал Борисов штамповщику, бросая железо в жолоб.
А тот, улыбаясь закопченным лицом, сбрасывал рукавицы и, плюнув в пригоршни, торопливо снова надергивал их, хватал железо, нажимал на рычаг. Венсан лязгал, глухо бухал и выбрасывал костыли. Эти два человека точно играли клещами и железом. Мне казалось, что и венсан включается в эту игру, не отстает от людей.
Мы любили Борисова, и не раз штамповщик, приземистый, широкий, чернобровый парень, говорил мне: