Интересно было бы знать, к кому она обращалась. Во всяком случае, не ко мне.
-- Он славный парень, -- сказал я.
Она погрузилась в такое неподвижное молчание, что мне стало неуютно. О чем она думала? Она пристально смотрела на распростертое тело, которое было ее братом, и изумруд продолжал ярко блестеть на фоне его рукава.
Ах, эти погруженные в себя, пламенные синие глаза!
В них светилось море и слышался шепот безграничного простора; волшебство моря было в ее глазах, обвеянных солью и ветром.
-- Никаких друзей? -- неясно спросила она. -- Никаких женщин? Никого?
Я сообщил ей, что Джеральд был самым одиноким человеком из всех, кого я знал. Я полагал, что у него есть небольшая рента, так как он ухитрялся каким-то образом жить. Он был застенчив, бессмысленно застенчив, мучительно застенчив.
Она задумчиво кивнула головой, и я продолжал объяснять, что застенчивость Джеральд -- серьезная, мучительная болезнь; застенчивость, не имеющая очарования для посторонних, так как он никогда не обнаруживал ее.
Благодаря своей застенчивости он не мог ужиться с людьми и в конце концов стал к этому равнодушен, стал равнодушен ко всему, кроме спиртных напитков.
-- Пожалуйста.