-- Такъ ты живъ?
-- Какъ видишь.
-- А машинистъ Дудлихъ сказалъ мнѣ, что твой паровозъ соскочилъ съ рельсовъ и лежитъ вверхъ ногами возлѣ станціи Шарцизскъ.
-- Да ужь Дудлихъ наговоритъ! Я дѣйствительно соскочилъ съ рельсовъ, но только съ тремя вагонами, оставаясь на шпалахъ.
-- Значитъ паровозъ твой хотѣлъ только немножко свернуть всторону, чтобы попастись на зеленой травкѣ. Ну а теперь пойдемъ нить кофе: моя Аннушка кажется уже приготовила. Дудлихъ ее очень напугалъ: онъ сказалъ, что отъ твоего кадавра нашли только правую ногу съ полуштофомъ въ карманѣ.
Взявъ подруку Николаева, онъ вошелъ съ нимъ въ комнату, гдѣ они встрѣтили Анну Ивановну, съ кофейникомъ въ рукахъ.
-- Вотъ, Аннушка, и Николайфъ, живой, какъ есть, а не кадавръ.
Анна Ивановна, завидя Николаева, не могла произнести ни одного слова отъ смущенія и неожиданности встрѣчи, хотя она уже заранѣе была увѣдомлена знакомымъ ей свисткомъ о прибытіи его на станцію. Вся вспыхнувъ, она протянула руку Николаеву, у котораго при видѣ ея забилось сильнѣе сердце. Пожимая ея руку, онъ невольно любовался ея стройностію и красивымъ личикомъ, вокругъ котораго живописно вились густые черные волосы
-- Ну, Анна, давай кофе; нѣтъ, постой, сперва я принесу для Николайфъ рижскій бальзамъ, который привезъ машинистъ Ризингъ для себя изъ Риги; бѣдняжка -- умеръ и не успѣлъ допить свой бальзамъ.
Съ этими словами Иванъ Ивановичъ приподнялся крехтя съ креселъ и отправился въ другую комнату за бальзамомъ.